Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Молод ещё, так тебя, чтобы нас учить! Ещё молоко на губах не просохло! Выходит, ты в отчем доме остаться собираешься?!.
Халим понял, куда клонят братья: хотят добро, скотину забрать себе, а его оставить с матерью в пустом старом доме. Это не на шутку напугало его. Что он будет делать с домом, как сможет прокормить состарившуюся мать? И потом, без медресе он просто не мыслил своей жизни. Сердце его наполнилось тоской. Не зная, как с ней справиться, он совершил омовение и пошёл на могилу отца.
Халим смотрел на свежий холм, черневший среди яркой кладбищенской зелени. Лёгкий ветерок, напоённый запахами цветов, казалось, трогал обнажённую рану его души, и оттого она болела ещё сильнее. На глаза невольно наворачивались слёзы. Он думал о медресе, где учился с таким усердием, чтобы сбылась заветная мечта стать муллой… И тут же перед ним возникли перекошенные злобой лица братьев и снох. Они будто сговорились и своими грязными обвинениями хотят разбить, развеять по ветру его мечту. Он увидел печальное лицо отца. Хотя губы Халима шептали молитву, тяжкие думы не оставляли его. От всех этих видений, грустных и некрасивых, у него вдруг защипало в глазах, и две крупные слезы поползли по щекам. Они проложили бороздки для других слезинок, которые вдруг хлынули из глаз и покатились, обгоняя друг друга. Сердце учащённо стучало, плечи содрогались от плача, горькие слёзы не унимались. Он долго сидел так над могилой, окружённой травой с пёстрыми цветами. Он плакал оттого, что братья оказались грубыми, а сёстры жадными и мелочными; оттого, что мать была так стара и немощна, оттого, что мечты оказались хрупкими и готовы покинуть его – всё это оплакивал Халим, не жалея слёз, словно собирался слезами смыть с души всю грязь и вернуть ей былую безмятежность. Он забыл обо всём – и когда пришёл сюда, и когда собирался уйти. Из оцепенения его вывело чьё-то бормотание. Подняв глаза, он увидел брата, который, не слезая с коня, читал молитву. Взгляды их встретились. Халим не мог разглядеть заплаканными опухшими глазами, что выражало лицо брата, зато брат при виде несчастного, подурневшего от плача Халима понял, что творится у того на душе. Безутешная печаль, горькие жалобы, приведшие братишку к могиле отца, наполнили сердце брата раскаянием. Какая-то непостижимая сила внушала ему страх перед проклятием отца. Страх этот был так велик, что потряс его душу, наполнил ужасом. Он не заметил, как лошадь доставила его на ток, и пришёл в себя, лишь когда она начала хрупать зерно. Муллажан спешился и, прислонившись к стогу соломы, снова задумался. Страх проклятия привёл его к решению оставить всё, как было, не разорять отцовский дом и хозяйство. Мать не должна проливать слёзы, а Халиму следует продолжить учёбу. Но тут он вспомнил, что средний брат думает только о собственной выгоде, а жена его доит лишь свою корову, кормит лишь своих коз и овец. Пусть хозяйство идёт прахом – ей всё равно! Злость на них вспыхнула в его душе с новой силой.
Когда брат уехал, Халим тихонько поднялся и пошёл домой. Он медленно брёл по дороге, повесив голову на грудь, словно не в силах был нести навалившиеся на него тяжкие раздумья.
Дома его ждали всё те же крик и ругань. Он прошёл к больной матери и сел возле неё. Средний брат привёз для чего-то хазрата. Халим, хотя и не ждал гостя, пошёл его встречать. Вернулся и старший брат. Мужчины сели пить чай. В соседней комнате собрались женщины. Братья и зятья смотрели хмуро, исподлобья, готовые вцепиться друг в друга. Казалось, ждали только повода.
Хазрат заговорил. Его слушали минуту, не больше. Все, кроме Халима, опять стали ругаться. Крик, поднятый ими, мгновенно перекинулся в соседнюю комнату – там схватились сёстры и снохи. Хазрат попытался было остановить скандал, но из этого ничего не вышло, и он растерянно замолчал. Халим молча переводил глаза с хазрата на братьев, с братьев на зятьёв.
Хазрату всё же хотелось покончить с этим безобразием, унять, наконец, не в меру расходившихся людей, и он сказал:
– Послушайте-ка меня!.. Отец ваш, хвала Аллаху, был праведным человеком. Очень много сделал на пути просвещения. Вот Халима, например, обучал много лет. Если хотите получить благословение отца, не ведите себя так. Вот мулла Халим, младший брат ваш. Спросите-ка у него, пристало ли близким людям так поносить друг друга! Делить наследство – это дело шариата. Хотите делиться? Так мы с муллой Халимом сделаем это за вас, как и положено по мусульманскому закону.
Его слова подействовали на присутствующих, как соль, посыпанная на рану. Теперь все вместе, хором принялись обзывать Халима. Снова говорили о том, что он отлынивает от работы, что в медресе поступил только для того, чтобы ничего не делать по дому – оно и понятно, ведь там жизнь куда приятней. Халим, понимая, что ругаться с этими грубыми, несправедливыми людьми нет пользы, стоял, опустив голову. Было обидно, что близкие совсем не понимают его, без всякого стеснения попрекают куском хлеба.
Добрый хазрат, лучше других понимавший Халима, был потрясён и чуть не плакал от жалости к нему. Его сердило, что братья не слышат его увещеваний и не собираются замолчать. Попрёки, унижающие достоинство Халима, он воспринимал как оскорбление близкого друга, и грубые слова невежественных людей глубоко ранили его. Не зная, что ещё предпринять, он отодвинул свою чашку с чаем, из которой не пригубил ни разу, воздел руки со словами: «Аллах акбар!» – и встал.
– Вижу, нам здесь делать нечего, – сказал он решительно. – Коли не хотите прислушаться к словам нашим, так и звать было нечего! – И ушёл.
Наконец-то слова хазрата подействовали на братьев отрезвляюще. Они вдруг замолчали, словно проглотили язык. Разошлись, не говоря ни слова, даже не взглянув на чай.
Халим пошёл к матери. Он попросил у неё разрешения вернуться в Казань, поскольку оставаться здесь дольше он не в силах. Матери не хотелось разлучаться с сыном, но она боялась, как бы скандалы в доме не навредили ему. Она мечтала о том времени, когда сможет женить его на дочке муллы, сделаться сватьёй муллы и свекровью его дочери.
После вечернего намаза Халим сходил к мулле, простился с ним и попросил, чтобы увиденное в их доме не получило огласки в ауле. Когда все уснули, он собрал в небольшую котомку самое необходимое, простился с матерью и, выйдя на улицу, зашагал в сторону Казани. Была самая тёмная пора короткой
