Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Настало время намаза икенде, надо было идти на омовение, но едва Халим высунул голову из-за занавески, как всё повторилось снова – мерзкий визг, хрюканье, ржание поднялись со страшной силой. Весь этот ужас, как заноза, вонзился в его душу. Халим собрался с силами и, стараясь не смотреть на своих мучителей, пошёл к выходу. Он взялся за дверную ручку, но тут в шею ему попал запущенный кем-то валенок. Медный кумган выпал у него из рук, покатился по полу и ударился о ногу. Он пошёл в комнату для омовения, а там какие-то незнакомые ему шакирды принялись дразнить его: «Джадид – сосун! Джадид – сосун!» Они тоже визжали, как свиньи, и ржали, как лошади. Когда он, окончив свои дела, выходил, вдогонку ему полетели кумганы. Те же голоса преследовали его и во время намаза. Грязные валенки падали на коврик, когда он, стоя на коленях, собирался совершить земной поклон, а когда стоял, опершись на колени, под колена ему швырнули ведро. Одним словом, совершить намаз не дали. Когда он уединился в своём углу, всё опять смолкло. В медресе воцарились тишина и благодать, словно ничего и не было.
После вечерних уроков хальфа, вызвав его к себе, спросил:
– Тебе известны обычаи медресе? – Похоже, он знал о проделках своих питомцев.
Хальфа объяснил, что пугать новичков – давний шакирдский обычай, на что Халим признался, что обычай ему очень не понравился.
– Ничего не поделаешь, так уж здесь заведено. И если не жаловаться хазрату или кадию, через день-два все уймутся.
Два дня Халим был готов потерпеть. Стараясь как можно реже показываться шакирдам на глаза, он продолжал учёбу. Так прошла неделя. Выходки шакирдов уже не пугали Халима. А там его и вовсе оставили в покое. Разве что по-прежнему звали «джадидом». Только и всего. Вскоре, после того как прекратились преследования, прошёл урок «Шамсии». На нём присутствовало много людей, начиная от «Шамсия»-ханов и выше. Из дома, где жил Халим, явились и его мучители.
Начался урок. Один из недругов Халима стал читать текст. Он очень старался, но Халим заметил ошибку в первой же фразе и поправил его. Шакирды переглянулись. Читавший покраснел. Другой затеял спор по поводу какого-то слова. Халим стал возражать. Вначале он говорил неуверенно, но потом осмелел. «Вот так джадид! Смотри, что вытворяет!» – восхищённо прошептал кто-то за его спиной. На протяжении урока он выступал множество раз, смело разя своих противников. Особенно доставалось тем, кто жил с ним в одном доме. Он явно мстил за издевательства. Один надменный шакирд, уже в возрасте, пытался показать всем своим видом, что не намерен слушать возражения новичка, но Халим очень быстро сбил с него спесь и поставил на место. Не сдержавшись, шакирд прямо в присутствии хазрата прошипел в сердцах: «Джадид – ганка!» Халим, очень довольный собой, ответил ему презрительной усмешкой.
Халим доказал, что умеет постоять за себя, и это вызвало уважение к нему младших шакирдов, но сверстники не скрывали своей зависти. Изо дня в день, не пропуская ни одного занятия, участвуя в обсуждениях и спорах, он делал всё, чтобы его перестали звать обидным словом «джадид». Не прошло и половины зимы, как новичок стал известен во всём медресе под кличкой Халим-Спорщик. С тех пор он перестал быть чужаком. Шакирды наконец-то приняли его в свою «компанию», признали своим.
Бывал он и в других казанских медресе, и всюду его знали как Халима-Спорщика.
Жизнь между тем катилась своим чередом. Халим с каждым днём продвигался всё дальше вперёд, успешно усваивая науки, и известность его росла.
30
Летом того года, когда Халим уехал в Казань, умер его отец. Братья, а ещё настойчивей их жёны, заговорили о выходе из семьи, о своём желании жить самостоятельно. Начался делёж имущества. Зятья также стали требовать своей доли наследства. Сёстры, заливаясь слезами, принялись выпрашивать то пёструю корову, то коня со звёздочкой во лбу, то большой улей. Так близкие родственники, ещё вчера жившие в мире и согласии, теперь каждый день затевали ссоры из-за отцовского добра. Дом просто потонул в криках и скандалах. Всё это обернулось настоящей пыткой для старой матери, и она слегла.
Халим вернулся в аул в надежде немного отдохнуть и развеяться от занятий, но вместо этого оказался свидетелем скандалов, которые были ему просто отвратительны. Видеть, как любимые братья, которых он до сих пор считал замечательными людьми, готовы порешить друг друга из-за каждого пустяка, вроде сбруи, будь она даже из кожи, было больно и стыдно. Его сёстры, самые добрые на свете, как он думал, грызлись со снохами из-за козлят, бесстыдно осыпали их скверными словами. Халим, привыкший во всём видеть логику, наученный не только вникать в суть событий, но и как-то смягчать в споре острые углы, избегать прямых столкновений с грубой действительностью, оказался совершенно растерян перед столь обнажённой правдой жизни. Он был удручён, что не умеет применить свои высокие познания для того, чтобы унять затянувшиеся споры из-за столь ничтожных поводов, как сбруя, козлята, оглобли или копна соломы. Сам он держался в стороне, но однажды, увидев, как братья сцепились в очередной раз из-за колёс, понося один другого срамными словами, не сдержался и сказал:
– Ну, как же тебе, абзы, не совестно произносить такие слова, ведь его мать – и твоя тоже!
Оба брата, словно только того и ждали, чтобы он заговорил, накинулись на Халима и перенесли на него всю свою злость. Оказалось, что он и дармоед, и бездельник, и притворщик – только делает вид, что учится, а на самом деле сидит у них на шее. Ему, видите ли, мало городского медресе, говорили они, ему Казань подавай – сбежал, наплевав даже на благословение хазрата. Словом, выложили всё, что о нём думали. Каждое злое слово братьев казалось Халиму пощёчиной. Он раскаивался, что ввязался в ссору, и собирался отойти в сторонку, но тут из дома выскочила жена старшего брата и завизжала:
– Муллажан, да ведь он из дома собирается вас выгнать, всё себе забрать! Он человек учёный, так что пусть сам и пробивается, как знает!
– А ты молчи, не твоё дело! – прикрикнул брат на жену, но слова её сделали своё дело.
Оба брата снова принялись за
