Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

заложила руки за голову, отчего приподнялась ее и без того высокая грудь, слегка изогнулась в пояснице, подчеркивая линию развитых бедер. А темный ворсистый треугольник между ног вогнал Витька́ в нервную дрожь. Светлана же, войдя во вкус, показывая себя, не ограничилась одной позой. Она поворачивалась к Витьку то спиной, дразня белыми округлыми ядреными ягодицами, то боком, то становясь вполоборота, соблазняя полными ляжками, дурашливо приговаривая:

– Смотрите здесь, смотрите там, быть может, я понравлюсь вам!..

А потом подошла почти вплотную и раздвинула пальцами сердцевину своего волосатого треугольника.

У Витька́ от этого зрелища на миг помутилось в глазах. Придя в себя, он осторожно погладил влажные стенки розовой пещерки…

Светлана вдруг круто повернулась к Сенчукову задом, резко развела в стороны культи Витька́, а потом, раздвинув собственные ягодицы, насадила себя на твердый, как металлический штырь, член Витька́. Она со стоном то вздымалась по нему, то опускалась. Витек от этих ее движений испытывал совершенно незнакомое ранее и ни с чем несравнимое наслаждение.

С каждым движением оно становилось все сильнее, острее, выше градусом, пока, наконец, не достигло какого-то незримого Витьку предела, за которым что-то внутри взорвалось и заставило его биться в сладких судорогах. Светлану, чувствовал он, – тоже. С ослаблением судорог терял свою твердость и его «боец».

Светлана поднялась, с сожалением погладила утомленного «бойца», сказала Витьку́:

– Ладно, давай заканчивать водные процедуры.

Она взяла лейку душа, направила на Сенчукова, потом на себя…

Светлана ушла в предбанник одеваться, а Витьку велела посидеть еще немного, пока не обсохнут его культи, чтобы снова облечь их в компрессионные чехлы.

– Ну, как ты? – уже одетая, нежно поглаживая культи, спрашивала Светлана Витька́.

– Здорово! Я такого… такого… – не мог подобрать он слова, – никогда не испытывал, – говорил Сенчуков.

– Ты не поверишь, но я – тоже. Обычно, все как-то скучно.

И, пройдясь по нему долгим пристальным взглядом, отметила:

– А ты неплохо сложен. Торс у тебя хороший. Жаль, что только торс и остался. Да и «боец» – молодец. Ох, Витек, – провела Светлана ладонью по его груди, – если бы не трагедия твоя, мог бы ты в такого красавца-мужчину вырасти, что девки и бабы, тебя завидев, от вожделения кипятком бы писали, в очередь к тебе стояли бы! – и горько вздохнула после короткой паузы: – Такого парня война загубила!

– А мне не надо никого – только тебя! – горячо воскликнул Витек.

– Дурачок! – ласково взъерошила она ему волосы. – Если бы ты целым и невредимым был, то и в госпиталь не попал, и обо мне, скорее всего, никогда бы не узнал. А так прямо по пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя… какое уж тут счастье… – Светлана помолчала, задумавшись, потом сказала уже каким-то другим, виноватым голосом: – Прости, Витек, что не сдержалась, бросилась на тебя, как голодная сучка. Еще, сдается мне, и девственности тебя лишила. Прости, Витек, прости, грех на мне! – из глаз Светланы покатились крупными горошинами слезы. – Но такого больше не повторится, обещаю.

– А я бы хотел, чтобы повторялось. Снова и снова!

– Ты, Витек, как дитя малое, которому дали конфетку, а он, ее съев, вместо спасибо, требует еще. Нет, уж, – отрезала Светлана. – Это в первый и последний раз! Если хочешь, можешь считать моим подарком к 23 февраля. – И, смахнув слезы, рассмеялась: – Ишь, понравилось! – Но тут же построжела: – Смотри, не проболтайся кому. Ни одна живая душа не должна знать, что между нами случилось. А то меня не только с работы попрут, но и в тюрьму упекут за совращение несовершеннолетнего.

– Что ты, Светочка, я умею хранить секреты. Могила!

– Буду надеяться.

А перед сном, переживая утром случившееся, Витьку́ пришел вдруг на память маленький отрывочек из тургеневской повести «Первая любовь»: «Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определенными очертаниями в моем уме; но во всем, что я думал, во всем, что я ощущал, таилось полуосознанное стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно сладкого, женского…»

И подумалось: почти две сотни лет назад написано, а как будто совсем недавно и про него нынешнего, тоже шестнадцатилетнего – так это было ему близко и понятно сейчас! И еще подумалось, что лично для него предчувствие сбылось и оборотилось небывалым, неиспытанным доселе чувством, по силе равным, быть может, лишь нестерпимой боли, которую Витьку довелось испытать после того, как снаряд американской гаубицы сделал свое черное дело, а призрак любви в образе Светланы после их соития обрел четкие очертания горячей во плоти и крови возлюбленной.

Засыпал Витек в сладкой блаженной истоме и уже там, во сне, ждал продолжения случившегося в душевой.

4

Продолжения не было…

Более того, когда Сенчуков стал намекать на него, Светлана снова решительно воспротивилась:

– Нет, Витек, не мылься и даже не думай – кина больше не будет! А то, что произошло, пусть остается как бы непредвиденным, спонтанным эпизодом без продолжения. Не будем раздувать его в мыльный сериал с пузырями страстей, каких в настоящей жизни и не бывает.

Витек обиженно прикусил губу, но ответ Светланы был для него вполне предсказуемым: обрубок и есть обрубок, в какой бы ипостаси он не пытался проявиться.

Эпизод без продолжения…

Но в отличие от Светланы Витек воспринимал его как нечто очень важное, краеугольное в их отношениях, началом новой жизни, в которой оба они будут «единосущными и нераздельными». Это выражение попалось ему на глаза в одной из литературно-критических статей, которые он в последнее время почитывал вперемешку со стихами, и очень легло на душу.

Правда, представить себе эту единосущную жизнь таких совершенно разных во всех отношениях людей, как они со Светланой, Витек толком не мог. Себя в органическом единстве со своей «золотой колесницей», кентавром, по определению Яресько, мог, а с Любимцевой – не получалось никак. Мешал этому, снова вторгаясь в их отношения, и кто-то незримый третий…

Впрочем, проявился он достаточно быстро.

Сначала на одном из обычных утренних обходов Реутова в сопровождении Любимцевой Сенчуков обратил внимание на то, какими влюбленными глазами, ловя каждое его движение, слово, смотрит медсестра на молодого доктора. Сергей Александрович перехватил взгляд Витька и поспешно отвел глаза. А когда они ушли, Сенчуков долго еще смотрел на закрывшуюся за ними дверь палаты в ревнивом подозрении.

А оно, между тем, раз за разом находило все новые подтверждения. Витек видел Реутова с Любимцевой в столовой, обедавших за одним столиком и мило улыбавшихся друг другу. Потом в холле, где, уютно расположившись в креслах рядышком, они о чем-то оживленно беседовали. При этом Реутов, как показалось