Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

жить собрался? – спросил. – А дополнительный заработок пригодится тебе на будущее как «подушка безопасности». В конце концов, если ты такой противник «лишних» денег, отдашь их на благое дело, скажем, на поддержку фронта – там много чего требуется и не хватает. Я вот на свои деньги несколько «птичек» приобрел и «за ленту» отправил. Ну и еще кое-что.

«А и в самом деле, – устыдился Витек, – были бы деньги, а тратить их необязательно на себя».

Глава 12. Любовный недуг

1

«Золотая колесница», безусловно, расширила жизненные горизонты Сенчукова, позволила ближе и подробнее узнать внутреннюю жизнь госпиталя. Но, с другой стороны, несколько отдалила его от Любимцевой. Нет, Витек по-прежнему раз в два дня (согласно графику ее работы) находился в кругу профессиональных забот Светланы.

Правда, круг этот со временем заметно суживался по той немаловажной причине, что с появлением «золотой колесницы» Светлана перестала быть «живым двигателем» старой коляски Сенчукова. Необходимость в мускульной силе на новом электрифицированном экипаже отпала, а по врачебным и процедурным кабинетам Витек теперь ездил сам, освободив медсестер от этой довольно-таки утомительной функции. И не только от нее. За время пребывания в госпитале Витек научился во многом обходиться без посторонней помощи. Что, в свою очередь, сокращало время их со Светланой общения едва ли не до границ перевязочной. Дружба с Волченковым тоже вольно или невольно отнимала время.

Витек, конечно, переживал, что у него получается, как в пословице: голову вытащишь – хвост увязнет. Только, как быть, не знал.

Но выход нашелся. Во время своего ночного дежурства Любимцева заметила Сенчукова в коридоре у окна напротив своей палаты.

– Ты чего тут, Витек? – удивилась Светлана. – Уже ночь глубокая. В это время спать полагается, а не в коридоре торчать. Нарушаем распорядок, Сенчуков! – с напускной строгостью погрозила она ему пальцем.

– Не спится, – вздохнул Витек.

– Ну, так оставался бы в палате. Вдруг кто из персонала увидит?

– Ты вот уже увидела.

– То я… Давай-ка верну тебя на место и в кроватку уложу.

– Не надо, Светочка! – взмолился Витек. – Побудь немножко со мной.

Медсестра посмотрела по сторонам, коротко позвала «Пошли!» и быстро зашагала в дальний конец коридора. Сенчуков, нажав кнопку пульта коляски, поспешил за ней. Вот и знакомая дверь «перевязочной». Светлана отомкнула ее, еще раз осмотрелась и, пропустив в кабинет коляску, закрыла дверь изнутри.

– Здесь надежнее. Сюда ночью никто не сунется. А, если что, скажу, что у тебя открылась рана и пришлось срочно перевязывать.

Она освободила его от фиксирующего устройства, перенесла на больничную кушетку, села рядом и обняла Витька́. Он склонил к ней голову и, ощутив тепло ее тела, затих. Светлана, слегка прижимая к себе, обнимала его, а Витек чувствовал себя маленьким мальчиком под уютным и надежным крылышком мамы…

– Витек, расскажи что-нибудь, а то скучно молча сидеть, – попросила Светлана на следующем ночном дежурстве.

– А что рассказывать? Обо мне ты и так уже все знаешь. О жизни моей в госпитале тем более, она на твоих глазах проходит… – И тут Витька озарило: – Света, ты любишь стихи?

– Читать или слушать?

– А как тебе больше нравится?

– Слушать. Когда слушаю, в словах музыка для меня начинает звучать. Конечно, если стихи хорошие и музыка в них есть.

– Музыка произнесенных слов…

– Ну да, типа того.

– Тогда слушай!

Одинокий, к тебе прихожу,

Околдован огнями любви.

Ты гадаешь. – Меня не зови. —

Я и сам уж давно ворожу.

От тяжелого бремени лет

Я спасался одной ворожбой,

И опять ворожу над тобой,

Но неясен и смутен ответ.

Ворожбой полоненные дни

Я лелею года, – не зови…

Только скоро ль погаснут огни

Заколдованной темной любви?[23]

– Мало что поняла, но красиво! А музыка стиха просто за душу берет. И читаешь ты, Витек, хорошо, проникновенно.

Витек теперь с нетерпение ждал очередного дежурства Светланы. Не в последнюю очередь чтобы почитать ей стихи.

Кого он только не читал своей любимой Любимцевой! И чаще всего, конечно, Александра Блока, стихи которого она слушала с особым вниманием. Чувствовалось, что музыка его слов ей, как и Витьку, особенно близка.

Мы встречались с тобой на закате,

Ты веслом рассекала залив,

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди, на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе…

Витек читал негромко, а Светлана, обняв его за плечи, жадно ловила каждое слово.

…Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Все померкло, прошло, отошло.

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.

Витек закончил стихотворение, а Светлана, грустно вздыхая, резюмировала:

– Какая печальная история! Но так часто и бывает: недосказанность рушит отношения. Не выплеснули друг другу свои чувства – и вот результат: «Ни тоски, ни любви, ни обиды…»

А следующее стихотворение Блока Любимцеву и вовсе потрясло.

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Как пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у царских врат,

Причастный к тайнам, плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

– Прямо про наших бойцов! – всхлипывала Светлана. – И про тех, кто «за лентой» голову сложил, кто без рук, без ног в госпиталях сейчас мается.

– Вообще-то стих сто с лишним лет назад написан, и девушка пела у Блока о тех, кто не вернулся с Русско-японской войны, – пытался объяснить Сенчуков, кому на самом деле посвящено произведение, но Любимцева продолжала твердить:

– Как будто сегодня написано! Значит на века!

Из тех стихов, которые читал Сенчуков на их «тайных вечерях», были, однако, и такие, которые вызывали у Светланы бурный протест и негодование. Однажды, втайне желая польстить, Витек