Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Любить иных – тяжелый крест,

Но ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен…

Хмуро выслушав, Светлана возмутилась:

– Я не поняла, это что, такой комплимент или оскорбление?

– Ну, почему оскорбление, Света, где ты увидела оскорбление?

– Если комплимент, то очень сомнительный. Спасибо в шляпу! Но я думаю, что это скорее изящное оскорбление.

– Да что ты такое говоришь, Света?

– А как прикажешь расценивать «прекрасна без извилин»? Без мозгов, что ли? Дура дурой без единой извилины? Но при этом даже безмозглая прекрасна? – кипятилась Любимцева. – И, уже имея в виду самое себя, делала невеселый вывод: – А может быть, дура и есть. С тобой вот связалась…

– А со мной только дурам можно связываться? – обиделся в свою очередь Витек и ночных поэтических посиделок больше не устраивал.

Тем не менее, остались они едва ли не самыми светлыми и прекрасными моментами в его нынешней тяжелобольной и тягостной жизни.

2

Между тем, отношения Сенчукова и Любимцевой становились, с одной стороны, обостреннее, а с другой, более зыбкими и расплывчатыми. Витек растворялся в объятиях Светланы, но одновременно ему казалось, что он странным образом выскальзывает из них, теряя под собой почву. А недомолвки и двусмысленность, то и дело возникавшие при разговоре в словах Любимцевой, это ощущение только усугубляли. Когда же Сенчуков, набравшись смелости, попытался понять с ее же помощью, почему так получается, в ответ от Светланы услышал:

– Женщина, Витек, существо многоликое: думает одно, говорит другое, делает третье.

– Три в одном флаконе?

– Может, и больше, – усмехнулась Любимцева.

– А в тебе сколько?

– Да бог его знает! Снаружи – простая обыкновенная, ничем не примечательная особа, зато внутри… Как в том «тихом омуте», где «черти водятся». Черти эти меня время от времени в бок толкают и нашептывают, а не попробовать ли тебе, Света, чего-нибудь новенького, свеженького, для тебя неожиданного и тобой еще неиспытанного? Я и в госпиталь наш работать пошла, узнав, какие тут пациенты. И сначала просто в шоке была оттого, сколько здесь безногих да безруких калек, причем в основном молодых! Вот и ты тоже… – вздохнула Светлана. – А потом привыкла. Привыкай и ты.

– К чему привыкать?

– А к тому, что, как сказал один поэт, умом женщину не понять, в женщину надо только верить!

– Это – Тютчев. И вовсе не про женщину он говорил, а про Россию. Умом Россию не понять… В Россию можно только верить, – возразил Сенчуков.

– Неважно. Россия тоже женщина! – парировала Любимцева и вдруг спросила его с убийственной прямотой выстрела в упор: – А ты мне веришь?

– Я не знаю… – растерялся Витек. – В прошлом году без всяких сомнений!

– А в этом?

– А в этом, Света, мне почему-то стало казаться, что между нами кто-то стоит и мешает сблизиться, – признался Витек.

– Кто?

– Без понятия. Он незрим, неосязаем, но я его ощущаю.

– Не выдумывай! Это плод твоего больного воображения, следствие контузии и тех же фантомных болей.

– Может быть, может быть… – едва слышно пробормотал Витек.

Но по тому, как дрогнул и перешел в более низкий регистр ее голос после его признания, Сенчуков понял, что нет здесь дыма без огня.

3

Когда пришло время очередной помывки, появилась в палате Светлана и скомандовала:

– Поехали!

Куда, объяснять не требовалось: маршрут до душевой известен был Витьку́ досконально. Все, как обычно, в его помывочный день. Кроме одного, в душевой Витек не увидел бабы Шуры, которой медсестры передавали Витька́ для мытья.

– А где Афанасьева?

– Отгул взяла по семейным обстоятельствам. Хотела я кого-нибудь из санитаров в помощники прихватить, да подумала, что и одна справлюсь, если ты будешь меня слушаться и не брыкаться.

– Буду! – пообещал Сенчуков и заволновался.

– Ну, тогда давай раздеваться, Витек, купать буду, – сказала Светлана и стала расстегивать пуговицы на его пижаме.

– А ты?

– Что я? – не поняла медсестра.

– Раздеваться… – стушевался Витек и замолк.

Светлана, освободив очередную пуговицу на пижаме, ждала, что он скажет дальше.

Витек не знал, как выкрутиться из неловкого положения, но все-таки промямлил:

– Вместе разденемся – я и ты. Чтобы… ну… как бы наравне быть: голые в бане все равны…

Склонив голову к плечу, Светлана смотрела на Сенчукова с усмешливым интересом.

– Я так понимаю, нашему мальчику со страшной силой захотелось увидеть голую тетю. Да?

Витек молча кивнул.

– Никогда не видел голых баб?

Все так же молча Витек помотал головой.

– Бедняга! – погладила его Светлана, как малыша-несмышленыша, по головке и продолжила процесс раздевания.

Впрочем, само раздевание много времени не заняло. После пижамы оставалось снять только армейскую футболку, выданную при поступлении в госпиталь в комплекте с пижамой, да укороченные до бывших (до ампутации) колен штаны с зашитыми снизу штанинами. Ну и еще трусы, из которых выглядывали культи в специальных компрессионных чехлах.

Когда очередь дошла до трусов, Витек забеспокоился. Одно дело пожилая баба Шура, которая воспринималась им как бабушка, делающая свою работу и не вызывавшая никаких лишних эмоций, и другое – Светлана. Медсестра между тем потянула за резинку с явным намерением лишить Витька́ последнего прикрытия его наготы. Витек схватил Светлану за руку, с силой сжал и отвел от себя.

– Ты чего вцепился клешней своей? Больно же! – поморщилась она. – Не хочешь, чтобы я, снимай с себя сам.

– Сниму. Но только когда ты тоже разденешься. Как обещала.

– А разве я тебе это обещала? – удивилась медсестра. – Ты, Витек, ври, да не завирайся. Я на работе. А у нас в госпитале всякие посторонние отношения с пациентами не поощряются. С этим здесь строго. Можно и с работы вылететь. Понял?

– Понял, – вздохнул Сенчуков и отпустил руку Светланы.

Он покорно дал снять с себя трусы, покорно подставлял медсестре для мытья то голову, то спину, то плечи, то грудь. Но когда почувствовал намыленную руку медсестры в паху, в промежности, невольно напрягся. Напряглось и девственное «достоинство» Витька́, тоже лежавшее до сих пор покорно и смирно.

– Смотри-ка, твой боец проснулся! – воскликнула медсестра. – Вытянулся, как на параде перед генералом.

Витек смущенно прикрыл его.

– Да ладно, что теперь прятать, я давно уже все успела разглядеть, – засмеялась Светлана.

– А я вот нет, – сказал с намеком Витек.

Светлана встала, отерла пот со лба.

– Душ, а как в парной. Взмокла вся.

Встала и на глазах ошалевшего Сенчукова стала раздеваться. Скинула халат, стянула с себя светлые брюки, расстегнула бюстгальтер, из которого выскользнули налитые груди. Остались только обтягивающие бедра голубые трусики. Витек зажмурил глаза, а когда открыл, увидел Светлану уже совершенно голую. Она