Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Витьку, нежно поглаживал руку Светланы, лежавшую на подлокотнике. Дальше – больше. Во время одного из своих «обходов» госпиталя Сенчуков заметил эту парочку на лестничной площадке запасного выхода в конце коридора. Они стояли к нему спиной. Сергей Александрович обнимал Светлану за талию. Витек хотел незаметно проехать мимо, но Светлана, словно спиной ощущала его присутствие, резко обернулась и недовольно спросила:

– Ты чего здесь?

– Да просто мимо проезжал.

– А чего тебя носит по всему госпиталю? Раскатался тут!..

Витек поспешил убраться восвояси.

А еще через некоторое время связь Реутова с Любимцевой стала для Сенчукова фактом неопровержимым. В ту ночь не давала уснуть бессонница. Витек оседлал свою «колесницу» и выкатился в пустой коридор. Постоял в раздумье, потом тихо двинулся в сторону перевязочной.

В последнее время он появлялся здесь только днем, на плановую перевязку. Но сейчас, в час ночной, какая-то сила повлекла его туда.

Забранная матовым толстым стеклом верхняя половина двери «перевязочной» была темна. Оттуда не доносилось ни звука. На всякий случай Витек подергал ручку. Дверь была заперта. «Может, кто из раненых вызвал Светлану на помощь или что-то еще», – подумал он и неторопливо покатил дальше.

В этот поздний час большая часть светильников под потолком была погашена, а оттого в коридорах и холлах госпиталя царил сонный полусумрак. Лишь через стекло двери одного из кабинетов пробивался неяркий свет. Сенчуков направил «колесницу» туда. А, подъезжая, понял, что свет исходит из кабинета Реутова. Видимо, его и Любимцевой дежурства совпали.

Подсвеченное изнутри матовое стекло двери кабинета отсюда, из коридора, походило на экран компьютерного монитора, в котором должно вот-вот появиться изображение. А из кабинета доносились приглушенные мужской и женский голоса. Разобрать, что они говорят, было трудно. Через дверь долетали лишь обрывки фраз, отдельные слова, восклицания, смех. Однако принадлежность голосов Реутову и Любимцевой сомнений у Сенчукова не вызывала.

Но вот на дверном стекле, как в театре теней, проступили контуры двух фигур – мужской и женской, оказавшихся, видимо, между источником света в кабинете и дверным стеклом-«экраном». Несколько мгновений фигуры недвижимо стояли лицом к лицу, потом рванулись друг другу в объятья под аккомпанемент поцелуев, бессвязного задыхающегося бормотания, вздохов, стонов и всего того бурного чувственного излияния, которое обычно сопровождает подобные сцены.

Досматривать «кино» Витек не стал. Зачем, когда все ясно, как божий день.

Остаток ночи он провел без сна. Было тошно и обидно, хотя и понимал закономерность происходящего. Третий – лишний, а третий – это он, обрубок…

Витек, конечно, вполне осознавал, что Реутову он не соперник – куда ему до Сергея Александровича, но обида тем не менее глубоко, как не извлеченный хирургами осколок, засела в нем. Нет, не на Реутова обида, на Светлану, которая в одночасье переметнулась к доктору. Как будто и не было ничего между ними.

Обида эта не давала Витьку́ покоя, больно жгла изнутри, вызывая приступы фантомных болей. И он решил поговорить со Светланой. Разумеется, наедине и без посторонних глаз. Но где и как это сделать? Ничего другого, кроме ночного свидания в «процедурном» во время дежурства Любимцевой, не приходило. А вдруг и у Реутова дежурство, как в тот раз? Не мудрствуя, Сенчуков решил договориться о ночном рандеву непосредственно со Светланой. Он перехватил ее в коридоре своего этажа и, понизив голос, сказал:

– У меня к тебе разговор.

– Говори, – приостановилась Любимцева.

– Ну, не на бегу же! Разговор-то серьезный. Давай лучше в «процедурном», когда дежурить будешь?

– Я ж тебе говорила, что продолжения не будет.

– Не будет, не будет, – помотал головой Витек, – только поговорить!

– Ладно, – нехотя согласилась Светлана, – завтра я дежурю…

В половине первого ночи Сенчуков легонько постучал в дверь «процедурного». Любимцева впустила его.

– Ну, и что ты такого серьезного хотел мне сказать?

Витек смешался, заробел, но сумел взять себя в руки.

– Я хотел поговорить о нас с тобой и… еще об одном человеке.

– Кого ты имеешь в виду? – насторожилась Любимцева.

– Сергея Александровича, – не стал вилять и темнить Витек.

Любимцева изменилась в лице, прикусила нижнюю губу. А Витек, не давая ей опомниться, продолжил:

– Думаешь, я не знаю о ваших отношениях? Знаю!

– И что дальше? – быстро придя в себя, сказала Светлана.

– А то, что ты – предательница! – с пафосом воскликнул Витек.

– Интересно, что и кого я предала? – с холодным спокойствием спросила Любимцева.

– Ты предала нашу любовь!

– Нашу? – удивилась она. – Я такого не помню, чтобы в любви тебе признавалась.

А ведь и верно, согласился про себя Витек, не признавалась. Но теперь это не имело для него значения. Он уже закусил удила ревности.

– Я видел, как ты с ним на лестнице обнималась. И в его кабинете – тоже…

– Шпионишь? Нехорошо подсматривать и подслушивать. И чего ты, спрашивается, нос свой суешь в мою личную жизнь? По какому праву? Кто ты мне, брат, сват, родственник какой или муж? Я свободный человек в поступках своих и не тебе на них мне указывать! Молоко на губах не обсохло, а туда же!

Голос Светланы становился все резче, жестче и злее. Говорила она, словно со всего размаха хлестала по щекам, вышибая искры и слезы из глаз, и походила сейчас на выпустившего в минуту опасности все свои иголки ежа, милого и доброго еще совсем недавно. Столь разительная в ней перемена испугала Витька, и он начал сбивчиво оправдываться:

– Я думал, у нас как бы тоже…

– Что тоже? Ну, сорвалась я, согрешила с тобой, каюсь! А ты уж и возомнил…

– Но я же люблю тебя, – проглатывая комок в горле, прошептал Витек.

– Да что ты знаешь о любви? – отмахнулась Светлана. – Начитался стихов и думаешь, что в них все про любовь сказано?

– Может быть, ничего и не знаю! Но я же еще и чувствую – сильно чувствую!

– Что «чувствую»?

– Что люблю тебя. Люблю так, что… что… – забуксовал Витек.

– Одних только чувств недостаточно. Надо еще и понимать.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Что ты меня не любишь.

– Ну, заклинило: любишь – не любишь… Ты другое пойми. Любить, по большому счету, – это не просто целоваться-миловаться, в постели кувыркаться. Это еще и растворяться в любви и быть готовым жертвовать собой ради нее. А вот на это, Витек, в наших отношениях я не способна. С другой же стороны, хоть я натура и противоречивая, переменчивая, но при этом очень ценю в отношениях прочность, постоянство и стабильность, а в мужчине – опору и надежность. Ты мне это можешь дать? Чем ты вообще можешь меня одарить, кроме своей, пусть самой распрекрасной любви?

Сенчуков молчал, опустив голову.

– А я, если продолжать,