Одичавшие годы - Геза Мольнар
Лаци повернулся лицом к отцу. В последнее время тот уже не раз упрекал его за участие в общественной работе.
— Объясни мне, — начал Лаци, — почему, когда я раньше хорошо относился к немцам, а война меня даже воодушевляла, ты же сам говорил мне: «Ты еще не знаешь, что такое война… чем она пахнет… Молод еще! Не все бывает так, как вас учат в школе!» А теперь то же говоришь про коммунистов. Где же правда? Настоящая правда? Ты ее знаешь?
— Есть вещи, о которых нельзя говорить. — Отца начинал раздражать этот разговор. — Если бы ты разбирался в жизни! А то забили тебе голову всякой ерундой. И ты веришь тому, что тебе говорят… Да о чем еще в газетах пишут…
Спор этот назревал уже давно, и сейчас Лаци захотелось наконец разобраться: каких все-таки взглядов придерживается его отец. Где-то в глубине души у Лаци зародилось подозрение: а вдруг отец просто трусит? Мысль эта была невыносимой.
— Где-то все-таки есть правда, и ты, отец, это хорошо знаешь, — опершись плечом на оконную раму, говорил Лаци. Он знал, что теперь отец уже не скажет ему: «Закрой рот, а то получишь по шее!» — Да, я уважаю коммунистов. Но ведь ты, отец, сам был красным солдатом, еще в Италии. Раньше ты ругал тех, кто выступал за дружбу с немцами, и меня ругал, когда я восторгался немецкой авиацией. А теперь ругаешь меня за то, что я против немцев.
Янош Мартин больше не горячился. Он сидел спокойно, опустив руки на колени, зажав трубку в кулаке.
— Я очень хорошо знаю, где правда, но это еще не все. Я видел и вижу, до чего можно дойти с этой правдой. Кто попадется в руки властей, того сделают калекой на всю жизнь, если не убьют совсем. У нас на заводе забрали одного с вашими взглядами, а когда выпустили из тюрьмы, обратно к нам его уже не взяли. Ходит теперь на костылях и хихикает, вроде помешанного стал. А его семья?.. Каждую неделю мы собираем сколько-нибудь денег для его семьи, чтобы хоть на хлеб детишкам хватило. Занесли его в черный список и теперь никуда не берут на работу. Да… Он и топора-то теперь поднять не может, а какой здоровый был, полкоровы мог унести на плечах. Этого ты захотел?..
Лаци вдруг понял, что отец очень за него боится. А тот продолжал:
— Тюрьма, виселица — это не шуточки. А вдруг и тебя это ждет? Человек растит своих детей, чтобы радоваться на них. Бьется, бьется из последних сил, ничего не жалеет, а потом вырастает сын и гибнет ни за что в тюрьме…
«Нет, отец, конечно, не трус. Вот даже деньгами помогает пострадавшему товарищу, а дело ведь это рискованное. Он боится за меня, — думал в это время Лаци. — И старик прав».
Не успел Лаци ничего ответить отцу, как Пишти захлопнул книжку, повернулся к спорящим и с серьезностью взрослого сказал:
— Если все будут думать только об опасностях, тогда мир ни на каплю не изменится к лучшему. Никогда…
Он встал и спокойно вышел из комнаты.
Отец так и застыл с открытым от удивления ртом, а потом с силой стукнул кулаком по столу. Стоявший на нем стакан с водой опрокинулся, и вода тонкой струйкой полилась на пол.
— Ах ты, щенок! И ты лезешь учить отца!.. Черт бы вас всех забрал!..
Лаци понял, что сейчас ему лучше всего уйти из комнаты. Так он и сделал.
Младший братишка играл с собачонкой около колодца. Лаци подошел к нему:
— Дурак ты… Зачем вмешивался?
Пишти посмотрел на брата снизу вверх, щурясь от яркого солнечного света:
— А ты правда коммунист?
— Такие вопросы не задают и на них не отвечают, — ответил Лаци.
— Теперь, милорд, можете спокойно отправляться к своей миледи, — сказал Пишти. Слова эти относились к собачонке.
Янош Мартин лег на кровать, хотя спать не хотелось. Нигде человеку нет покоя, даже в собственном доме. На кого он злился? На сыновей? Нет. Он и сам точно не знал на кого. В нем все больше копилась злоба против беспощадных тисков жизни, из которых невозможно высвободиться.
Вечером Лаци шагал по шпалам железнодорожной ветки к Ачам, и все его мысли были сосредоточены на девушке. Мысленно он видел перед собой Магду, ее длинные каштановые волосы, отливавшие медью в лучах осеннего солнца. Видел ее рот, видел так ясно, что мог бы даже его нарисовать. Он был такой чистый и свежий. И глаза — большие, серо-голубые. Ее лицо вытеснило из памяти лицо другой женщины — Такачне, уже поблекшее, с морщинками на лбу, вокруг глаз и в уголках рта.
А Магда — это совсем другое. Он чувствует, что они с ней как разрезанное пополам яблоко…
Эх, надо же было поругаться с отцом! И как хорошо, что он сегодня, вот сейчас увидит Магду! Если бы у него была Магда, ничто в жизни ему было бы не страшно — никакие беды и разочарования.
Услышав стук Лаци, тетушка Ач зазвала его в кухню, усадила, стала о чем-то расспрашивать. А Лаци сидел и прислушивался, не раздастся ли какой-нибудь шум из комнаты Магды. Но там было тихо. Может, она спит и мать не хочет ее будить? Лаци стало как-то неуютно в обществе тетушки Ач. Да и о чем с ней разговаривать? А та в это время говорила Лаци о муже, который пошел к соседу, чтобы договориться о каком-то ремонте в доме, и вот-вот вернется.
Лаци не выдержал:
— А как чувствует себя Магдушка? Ей лучше?
— Магдушка? Как же, как же, она совсем здорова, уехала в Тёрёксентмиклош к тетке, та заболела. А она так любит Магду, как собственную дочку.
— Как так уехала? Ведь еще в полдень… она лежала в постели…
— Да, но получила телеграмму, собралась и уехала. Уж как я ее отговаривала и все-таки не отговорила.
— Она ничего не передавала?
— Нет…
— Странно… А мы с ней договорились тут встретиться…
— Не знаю, сынок…
— Ну ладно, тогда я пошел.
— А что передать дочке, как приедет?
— Скажите, что приходил, и все.
— Скажу. Если вы хотите поговорить с ней, то позвоните днем на фабрику.
— На заводе нет телефона, — упавшим голосом сказал Лаци. — Телефон-то есть, но только в конторе, а оттуда не поговоришь.
Старушка проводила его до калитки. Лаци по улице Эстергом направился в сторону Маргитвароша.
В каком глупом положении он оказался! Не могла же Магда забыть
