Одичавшие годы - Геза Мольнар
— Ужас!
— Да, человек порой превращается в дикого зверя. Этот бой был для меня большим уроком. Я думал: «Боже, не может быть, чтобы ты мог допустить такое, если ты существуешь».
Лаци испуганными глазами смотрел на Криштофа. Неужели этот тихий, душевный человек пережил такое? И неужели такое возможно еще раз?
Но старик уже сменил тему разговора, спросил о здоровье родных. Лаци и сам поинтересовался:
— А у вас что нового? Тетушка Ач здорова? А как Магда?..
— Живем потихоньку. Магда вот приболела что-то.
— А что с ней?
— Горло болит. Простудилась. Лежит в постели.
Лаци тут же решил, что проводит дядюшку Ача домой и навестит Магду. Более подходящего случая, чтобы поговорить с ней, не найдешь.
Магда лежала в постели с завязанным горлом. Она очень обрадовалась приходу Лаци. Протянула ему руку, улыбнулась:
— Как хорошо, что ты пришел… С ума можно сойти от скуки. Подвинь стул поближе, садись и рассказывай.
Криштоф вышел из комнаты, оставив их одних. Добрый старик не прибегал ни к каким хитростям, чтобы найти дочке жениха, потому что ценил свободу выбора и уважал права любви, но, что греха таить, с тех пор как он ближе узнал Лаци, в голове его не раз мелькала мысль о том, что этот парень как раз подошел бы его дочке.
Магда расспрашивала Лаци о делах на заводе, об общих знакомых, которых она знала еще с тех пор, как бегала в коротеньких платьицах, о Шуханге, Ренце, Коларе, дядюшке Рабице, вспоминала о них смешные истории. Она отличалась живой фантазией и явно приукрашивала собственные рассказы, громко и весело смеялась, Лаци слушал ее, а сам ломал голову над тем, как он заговорит с ней о том серьезном?.. Она ведь совсем иначе настроена, чем он. А ведь неделю назад ему казалось, что у них все пойдет гладко, что они действительно нашли друг друга. Теперь же он понял, что катастрофа с самолетом случайно свела их вместе и сейчас все нужно начинать сначала.
— Знаете, я каждый день много думал о вас, — начал он, чувствуя, что Магда слышит, как дрожит его голос, как трудно ему справиться с собственным смущением. — Когда мы стояли тогда у разбитого самолета…
— Мне тоже было очень жаль пилота, — перебила его Магда. — Красивый парень. Ирен говорила, что он единственный сын у матери-вдовы. Представляете состояние этой женщины?
— А что с девушкой? Вы мне тогда показали другого парня, здоровый такой детина, как его зовут?..
— Франци Бордаш.
— Он ухаживал за Ирен. А она возьми да и влюбись в этого пилота. А что теперь с ними?
— Представьте себе, Франци ходил с перевязанной рукой. Мне старший брат рассказывал, они с Франци большие друзья, что этот идиот в тот же вечер выколол на руке имя Ирен, я сама не раз видела у него татуировку: «Я люблю тебя, Ирен!» Узнав же о связи Ирен с пилотом, он перестал ее замечать. А когда случайно встречает, проходит мимо… Ирен совсем измучилась.
— Интересно… — Лаци покачал головой и вдруг неожиданно, заглянув в глаза Магды, спросил: — Можно мне зайти к вам вечером?
Большие серые глаза девушки на какой-то миг стали еще больше, но тут же в них заплясали веселые огоньки. Она засмеялась:
— Очень хорошо, заходите. По крайней мере, не нужно будет умирать с тоски. Правда, приходите, только чур не обманывать.
Лаци стал прощаться.
Дома его ждали к обеду. Стол был уже накрыт, и мать сразу же послала Пишти сбегать в сарай за отцом.
Янош Мартин был в прекрасном настроении, глаза его блестели от удовольствия.
Каждое воскресенье, натянув на себя старые брюки и выцветшую рубаху, отец что-нибудь мастерил возле дома: сколачивал собачью конуру, поправлял старенький заборчик, починял барабан у колодца или еще что-нибудь.
В обычные дни его словно подменяли. Вечерами, вернувшись с работы усталым и злым, он ругал Пишти за разбросанные повсюду учебники, ссорился с женой из-за денег, которых всегда не хватало, ворчал на Лаци, если тот забывал повесить пальто на вешалку. Дети со страхом ждали прихода отца, боялись его вспыльчивого нрава и тяжелой руки.
Зато по воскресеньям, до обеда, под мерное пение пилы, разбрасывающей по сторонам пахнущие смолой опилки, отец что-то напевал себе под нос; иногда можно было даже разобрать слова старой пастушеской песенки. В такие моменты Лаци очень любил отца.
После обеда отец достал кисет и, набив трубку, закурил. Включил радио, и из него понеслись звуки итальянской песни.
— Ловко выводит! — сказал отец о певице и весело, довольно подмигнул.
Сентябрь в тот год стоял теплый, и в комнате было тепло. Пока мать мыла посуду и прибирала после обеда, отец обычно ложился немного отдохнуть, и скоро в квартире слышался его громкий храп.
В этот день отец не торопился лечь. По радио закончили передавать музыку и стали сообщать последние известия:
«Передаем сообщения из ставки фюрера… Подразделения военно-воздушных сил вермахта… Тяжелые бои идут вокруг Варшавы…»
Пишти, читавший в это время книжку, завертелся на стуле и затопал ногами.
— Перестань сейчас же! — прикрикнул на него отец.
— Отец… отец… — с укоризной проворчала жена из кухни.
Лаци вступился за братишку:
— Лучше не слышать этого бахвальства немцев… Танками давят польских уланов… Сбрасывают бомбы на беззащитных варшавских женщин и детишек…
Отец озадаченно посмотрел на сына. С тех пор как Лаци стал приносить домой получку, почти такую же, как он, отец семейства, Янош Мартин обращался со своим старшим сыном, как со взрослым. Сейчас он постарался ответить ему как можно спокойнее:
— Подожди, достанется тебе еще за твои бунтовщицкие взгляды…
— Я сын рабочего и не могу думать по-другому…
Янош Мартин задумчиво смотрел на струйки дыма, шедшего из трубки.
— Ты еще не знаешь толком, что это
