Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– А когда они у тебя чаще всего начинаются?

– Когда о нашей семье вспоминаю, об отце. Сразу будто током бьет. Или голой ступней на острый гвоздь наступил.

– А ты постарайся избегать этих воспоминаний.

– Пробовал, не получается. Они сами ко мне приходят: то все разом, то по очереди.

– Кто, воспоминания?

– Мама с бабушкой, Настеной и отец. Они из памяти в мои сны приходят, разговаривают со мной, жалуются.

– На что жалуются?

– Как им плохо без меня.

– И после их жалоб наступает боль?

– Да.

– Где она ощущается сильнее всего?

– Сильнее всего болит там, где уже нет ног и левой руки.

– Все верно: стрессы, отрицательные эмоции чаще всего фантомную боль и провоцируют. Поэтому крайне важно не идти на поводу сложившихся обстоятельств и не предаваться унынию, которое чревато депрессией, а стремиться их преодолевать.

– А как преодолевать-то?

– Ну, хотя бы на примере людей, которые, судьбе наперекор, сумели вернуться в строй и заняться главным делом своей жизни. Ты когда-нибудь слышал о летчике Маресьеве. Может, даже читал?

– Конечно. «Повесть о настоящем человеке».

Элеонора Викентьевна бросила на юношу удивленный взгляд. Не ожидала, скорей всего, что современную молодежь в лице этого ее представителя могут интересовать «герои иных эпох», о которых создавали книги еще семь десятилетий назад.

– Ведь смог же Маресьев благодаря своей железной воле, желанию, упорству и силе духа без ног продолжить летать и сбивать вражеские самолеты! Вот с кого надо тебе пример брать. Верно? – Сенчуков неопределенно пожал плечами. – Тем более что и ситуации ваши похожи.

– Может, и похожи. Только не очень, – не согласился Витек. – Маресьеву ампутировали обе ноги ниже колен, а мне – выше колен. Для него протезы легче было сделать. На мои культи – протезисты объясняли мне – намного сложнее из-за искусственного коленного сустава. Потом, вот вы говорите, Маресьев продолжил летать и без ног. Вот именно что продолжил. Он до ранения уже был летчиком. Оставшись без ног, Маресьев стремился обратно на фронт, чтобы дальше летать и бить фашистов. А мне и продолжать нечего, и возвращаться не к чему. Для Маресьева авиация была делом всей жизни, а я еще даже профессию не успел выбрать. Я вообще ничего не успел, зато что было у меня самого близкого и дорогого – бабушку с мамой, сестренку, дом и конечности свои – потерял разом. Вот и получается, что почти ничего не осталось позади и ничего не светит мне впереди. Так что ради чего и зачем в таком случае вообще жить да еще чего-то там преодолевать?

– Ну, знаешь ли, Сенчуков, – не то следуя давно заученной роли психолога, не то вполне искренне возмутилась Элеонора Викентьевна. – Даже ради самой жизни стоит жить, несмотря ни на что. Разве этого мало?

– Конечно, мало! Такая жизнь, как у меня сейчас, – это жизнь овоща, изуродованного лопатой. Ни смысла, ни цели, ни возможности жить нормально.

– Так вот над этим тебе и надо серьезно задуматься. Мотивация дальнейшего существования для ампутированных раненых действительно непростая проблема. И очень важная. Мотивированному человеку легче адаптироваться к новым для него реалиям. Сама же мотивация должна быть осознанной, прочной, стать своего рода и программой и движущей силой на пути к новой жизни, которую, кстати, тоже надо достаточно четко представлять. Взять, например, тебя, Сенчуков. Каким ты в дальнейшей жизни видишь себя?

– Да таким же, как сейчас: бесполезным, никому не нужным обрубком, который нормальным здоровым людям только жить мешает и проблемы создает, – уныло ответил Витек.

– Ну-ну, Сенчуков, поменьше пессимизма, – недовольно поморщилась психолог.

– Тогда, ради бога, подскажите, пожалуйста, Элеонора Викентьевна, очень прошу, как мне дальше такому жить?

– Как, как… Давай думать вместе. Такие проблемы с кондачка не решаются… Заговорились мы с тобой, – спохватилась Элеонора Викентьева. Куда Сергей Александрович запропастился?

Витек понял, что аудиенция закончилась. Он беспомощно посмотрел на Элеонору Викентьевну. Она встала и, ни слова не говоря, покатила Витька к двери. На выходе коляску перехватил у нее запыхавшийся Реутов.

Доставив Сенчукова в палату, он сразу же вернулся в кабинет психолога и прямо с порога спросил:

– Ну и что вы, Элеонора Викентьевна, по поводу Сенчукова скажете?

– Прогрессирующее посттравматическое стрессовое расстройство. Его еще «снарядным шоком» называют. Это психическое состояние, возникающее после травмирующего события на войне или в других экстремальных ситуациях, вызывающих сильный страх, тревогу и чувство беспомощности.

– А какие симптомы?

– Навязчивые воспоминания о событии, нарушение сна и ночные кошмары, чувство отчуждения от окружающих.

– И насколько все это серьезно?

– Настолько, Сергей Александрович, что может привести к деформации личности, из которой, вполне вероятно, не будет обратного пути. Дело усугубляется еще и тем обстоятельством, что Сенчуков – человек не военный, и увечья получил не в бою, хотя и в результате боевых действий. Дело случая, и случая для него самого совершенно неожиданного, вопиющего, дикого. Мало того, что калекой остался, так еще и разом дом, родных потерял… – Элеонора Викентьевна сделала паузу, переводя дух и смахивая скатывающиеся по холеным щекам слезинки. Было видно, что она сильно взволнована. Но, быстро взяв себя в руки, продолжила: – Так вот, получившие увечье непосредственно в бою участники военных действий, переживая впоследствии посттравматический синдром, очень часто пытаются вернуть душевное равновесие благодаря возвращению в привычную, в том числе и военную атмосферу. И кому-то, представьте себе, это действительно помогает.

– А вот я от раненых слышал, что люди возвращаются на войну, потому что на гражданке для них не находится больше места. Вот они и стремятся туда, где, как им кажется, чего-то стоят, где все просто и понятно, где цель постоянна и достижима.

– Ну, правильно. И я, в сущности, о том же. Для многих воевавших суровая, смертельно опасная военная атмосфера без полутонов и расплывчатости, но конкретная и контрастная становится оптимальным психологическим климатом для их существования. Но с Сенчуковым ситуация совсем другая в принципе! Ему некуда возвращаться, не на кого опереться. В войне не участвовал, боевых товарищей не обрел. С другой стороны, ни дома, ни родных и близких не осталось. Плюс к тому переходный возраст, психологическая ломка, которую резко усугубляет его трагедия. Тот злополучный прилет не только конечностей парня лишил, но и нормального формирования и развития его личности. Подкосил на самом старте, когда Сенчуков еще ничего не успел: ни профессию выбрать, ни с жизненными перспективами определиться, ни даже влюбиться. Поговорив сейчас с ним, я поняла, что он прекрасно осознает свое положение, очень им тяготится и ощущает себя в безвыходном