Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

Анекдот был с «бородой». Отцу, Витек помнил, очень нравился. Как тот сам объяснял, «за нержавеющий оптимизм».

Оказавшись в палате на своей «плацкарте» и снова услышав анекдот про бомжа-оптимиста, который Чумичев пересказывал теперь Жоре Яресько с Говоровым, Сенчуков подумал, имея в виду уже самого себя, что, может, и правда налаживается. В смысле входит в нормальную больничную колею.

Уже несколько месяцев Витек в госпитале. Мало-помалу осваивается, приживается, врастает в больничное бытие, обретает навыки новой для него жизни. И многое из того, что раньше без посторонней помощи осуществить не мог (умыться, раздеться перед сном и одеться утром, оправиться в туалете и т. п.), нынче делал самостоятельно, хотя и нелегко это давалось.

Достаточно свободно Витек научился владеть уцелевшей рукой. Рука была правая, рабочая. Ею он мог теперь, почти как прежде, управляться столовыми приборами. Унизительное кормление с ложечки осталось позади. Все чаще Витек трапезничал в столовой, с ребятами. Разноголосый ее гул, доносящиеся из кухни запахи ласкали слух и обоняние, действовали умиротворяюще.

Если бы не раны, не лечение, то пребывание в подмосковном госпитале можно было назвать вполне комфортным. Везде чистота, порядок. В холлах телевизоры, мягкие кресла, ковровые дорожки. В палатах достаточно уютно. Вся эта почти домашняя обстановка была нацелена на быстрейшее выздоровление и реабилитацию.

Да и в целом атмосфера в госпитале была теплая, доброжелательная. И отношение медперсонала к раненым бойцам прекрасное, хотя и достаточно строгое. Все-таки не простая больница, а военный госпиталь. Так что жаловаться было особо не на что.

Не забывали и волонтеры. Без их деятельной помощи жизнь госпиталя уже представить было невозможно. Они помогали медперсоналу ухаживать за ранеными, обеспечивать госпиталь многим из того, что было необходимо его обитателям в больничной жизни.

А Витьку́, узнав о том, что из-за своей трагедии он остался без мобильника, волонтеры одного из фондов поддержки СВО подарили кнопочный телефон, который заменил ему прежний, похороненный под руинами разбитого снарядом дома. Вручая эту несколько устаревшую модель, они извинялись, что не смартфон, но дозволен правилами госпиталя был только кнопочный.

Сенчуков с большой благодарностью принял и этот. Теперь у него восстанавливалась связь с внешним миром. Правда, весьма иллюзорная. Семья погибла, отец не откликался, с одноклассниками после ухода из школы он практически не общался, закадычных друзей не имел. Какие редкие номера и были «забиты» в «контактах», исчезли навсегда с погибшим телефоном. Сам Витек звонил по ним очень редко, поэтому специально не запоминал. И вот теперь, получается, что звонить ему просто некому. Кроме отца. Его номер Сенчуков набирал по нескольку раз за день, но отклика не получал. И все тревожнее, больнее пульсировал в голове вопрос: а жив ли он?..

Раны тоже, конечно, по-прежнему давали о себе знать, иной раз очень даже сильно, особенно на перевязках, тем не менее физическая немощь, пусть и не так быстро, как хотелось бы, но отступала. И в этом плане жизнь Сенчукова худо-бедно действительно налаживалась.

Куда хуже было с иной болью – душевной, которая преследовала его, терзая и лишая покоя, неотступно. И не отпускало Витька́ чувство вины за погибших родных, хотя и был он тут совершенно ни при чем. Но вот сверлила его мозг упрямая мысль, что, проснись он чуть раньше и переведи своих женщин в более безопасное место – глубокий погреб рядом с летней кухней, и трагедии можно было избежать.

Не все просто и гладко было и в отношениях с другими ранеными, хотя контакт был вроде бы налажен. Нет, бойцы в большинстве своем Сенчукова не чурались, не отторгали. И все-таки не чувствовал Витек между ними и собой органической связи. Оставался некий зазор, не дававший ему стать своим до конца. И ощущение, что он с боку припека, у Витька́ не проходило и давало о себе знать, как засевшая под кожей заноза.

Находились и те, кто злонамеренно раздувал это болезненное ощущение. Особенно доставал Сенчукова неопределенного возраста мордастый контрактник из соседней палаты, который каждый раз при встрече с издевкой напоминал и подчеркивал, что Витек в военном госпитале чужой среди своих и незаконно занимает чье-то место.

На войну мордатый отправился, чтобы, как сам объяснил, «заробить грошей на новую тачку», но вместо этого остался в первом же бою без ноги. Теперь проклинал злую обманщицу-войну, лишившую его вместе с конечностью вожделенной автомечты, военных рекрутеров, суливших золотые горы, да и вообще исходил желчью на весь белый свет. Витек показался ему прекрасным объектом для вымещения на нем злобы от своих неудач. И при каждой встрече (когда случайной, а иногда и нет) он принимался насмешничать. Витек терпел. Но насмешки с каждым разом становились злее, ядовитей.

Первым просек зреющий конфликт Говоров и сказал Сенчукову:

– Ты, Витек, если что, дай знать – мы этому козлу рога-то мигом отшибем!

– Спасибо, Иваныч! – с благодарностью откликнулся Сенчуков, но «давать знать» не спешил, хотя нарыв отношений с мордатым контрактником продолжал зреть.

Останавливали два весьма важных обстоятельства.

Во-первых, с детства Витьку родители, и в первую очередь отец, внушали, что жаловаться, а уж тем более ябедничать настоящему мужчине недостойно, ибо это есть выражение слабости. Настоящий мужчина должен сам, а не чужими руками решать свои проблемы. Законы улиц, на которых вырос Витек, с этим, пусть и со своими оговорками, были тоже солидарны. Поэтому и он сам даже мысли не допускал просить кого-то наказать своего обидчика.

Была и другая важная, но потаенная причина, заставлявшая и дальше терпеливо сносить ядовитые уничижительные насмешки и оскорбления мордатого: где-то в глубине души Сенчуков соглашался с ним, что занимает в госпитале не свое место, возможно, лишая этого места человека, имеющего на него гораздо большие права.

2

Но все-таки, казалось Витьку, жизнь, несмотря ни на что, налаживалась. И, пожалуй, сильнее всего укрепляли его в этой уверенности отношения со Светланой. По-прежнему теплые, дружеские. А иногда даже более того…

В процессе перевязки ловкие умелые руки Любимцевой безраздельно властвовали телом Сенчукова, вызывая не только боль, но и сладостную нервную дрожь, от которой, боялся Витек, он может взорваться. Чувствуя это, Светлана приостанавливала перевязку, легонько целовала его в щеки, лоб, гладила по голове и, прижимая к своей груди, шепотом приговаривала: «Успокойся, миленький, тихо, мой хороший…»

Витек затихал, дрожь уходила, и ему казалось, что поразивший его нервный разряд перетекал в Светлану