Перебитые крылья судьбы - Алексей Валериевич Горшенин

– Это да, это точно!.. – вразнобой согласились курильщики.

– А почто, братишки, мы кормильцев-то наших забыли: поваров и кухню полевую? – напомнил Говоров. – Война войной, а обед по расписанию. Лично у меня к ним большой решпект и уважение. Возможно, мне одному так повезло, но, где бы я ни воевал, везде меня кормили и вкусно, и почти всегда вовремя. А ведь доставить обед на позиции – тоже риск немалый…

– Так, братва, все это от вас послушав, я так и не понял, о чем лай-то? Ведь все ясно, как божий день. Как в старом детском стишке: мамы разные нужны, мамы всякие важны. Кем бы боец на войне ни был, главное, чтоб на победу работал и ее приближал, – словно подводя черту под дискуссией, резюмировал Сергеич-Карбюратор…

Витек полюбил эти спонтанные «ток-шоу» побывавших «за лентой». Он с жадным интересом слушал их истории и воспоминания о том, что там происходило. И, опять же, с завистью. Его там, с этими мужиками, не было!..

6

Не обходилось без разговоров и в самой палате № 308. Правда, велись они тут без горячечной полемической запальчивости, спокойно, рассудительно. А потому и называть их правильнее было бы «размышлениями». Говорили о многом, а в целом о жизни вокруг. Но прежде всего, конечно, о войне, которая наложила на каждого здесь свой отпечаток. Опирались же в «размышлениях» своих, даже когда речь заходила о проявлениях и категориях высокого порядка, обычно на собственный опыт.

– Мы, Витек, все – и кто воюет там, «за лентой», и кто залечивает раны здесь, в госпиталях, – люди войны, – рассуждал Иваныч, – ею меченные, и покалеченные, и выброшенные за борт нормальной полноценной жизни.

– И я? – с сомнением сказал Сенчуков.

– А почему нет? Ты больше многих от нее пострадал.

«Все, да не все одинаково, – не соглашался с Говоровым про себя Витек. – Вы-то все войной на самой войне покалечены, а я около. Что больше всего и обидно». Да и к «людям войны» Сенчуков отнести себя никак не мог. Они, воюющие или уже отвоевавшие – да, а он не их поля ягода! Хотя и отрицать, что война совсем уж его обошла, тоже не мог. А потому чувствовал себя каким-то промежуточным: и не военным по факту, и не сугубо гражданским по ощущению. Случайным пассажиром в этом «санитарном поезде».

В другой раз заспорили как-то о героизме.

– Героизм не в том состоит, чтобы с шашкой наголо очертя бросаться на танк, – лежа после обеда на койке, рассуждал Говоров. – Сразу же двухсотым окажешься. А вот если ты прежде обдумаешь, как по ситуации поступить, да советами бывалых бойцов воспользовавшись, найдешь возможность с минимальным риском этот танк подбить, совсем другое дело! Храбрость, а с нею героизм должны быть умными и расчетливыми. Тогда и шансы боевое задание выполнить, и жизнь себе, а, может быть, и товарищам своим сохранить резко возрастают.

Помню, привезли нам новеньких. Вечером сидим, я автомат чищу, а двое ребят – и не сказать, что очень уж молодых, за тридцать обоим – рассуждают, как они премиальные получат, если танк подобьют. Размышляют, кто куда поползет, кто откуда будет стрелять, гранаты бросать и все такое. Я краем уха слушаю. А потом заранее стали деньги делить. Как шкуру неубитого медведя. Я не выдержал, встрял: «Вы о чем, ребята, говорите? Посмотрите вокруг. Мы сейчас не в городе воюем, у нас тут все просматривается очень и очень хорошо. Могу сразу сказать, что, если вы танк увидели, значит, танк увидел вас. А если танк увидел вас, вам хана! И поэтому самое лучшее, что вы можете сделать в этой ситуации при виде танка, доложить о нем командованию и никаких действий без приказа не предпринимать. Лучше отойти, откатиться, чтобы на месте не оставаться, иначе точно будет прилет. А если так начнете рысачить, все ваши идеи-планы закончатся плохо. С этой вашей дурью вы и себя погубите, и других. Так что давайте, ребята, лучше без этих ваших фантазий.

Выслушали они меня, промолчали, вроде как согласились. А как до боя дошло, взялись за свою отсебятину. Ну, и, как и следовало ожидать, бой тот стал для них первым и последним. И печальным подтверждением того, что героизм должен быть осмысленным, расчетливым и рациональным, а не безрассудным и безбашенным.

На «передке» новичкам, особенно молодым, многое приходится объяснять. В том числе и то, что на самом деле война совсем не такая, какую ее в кино да по ТВ показывают. Она гораздо страшнее и грязнее. А новички даже и не понимают сначала, куда их привезли. Думают, телевизора насмотревшись, что атаки штурмовиков обязательно поддерживают «Грады» и «Солнцепеки», не говоря уж об артиллерии. Но на деле такого взаимодействия не так много, как хотелось бы.

– А мне думается, что подвиги не совершаются по расчету, – не соглашался с Говоровым Яресько. – Может сложиться ситуация, когда боевое задание надо выполнить кровь из носу, а обстоятельства никак не позволяют. Тогда остается одно – идти ва-банк, рисковать. Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

– Но и рисковать надо с умом, – стоял на своем Иваныч…

– А если некогда умишком раскидывать, если счет на мгновения идет? – не сдавался и Яресько.

– Тогда, конечно, по ситуации, – нехотя соглашался Говоров.

Сенчуков в этих спонтанных дискуссиях участия не принимал, только слушал, но иногда, очень редко, задавал вопросы по каким-нибудь мелочам.

– А вот тем, кто умеет владеть разными видами оружия, на войне легче живется? – спрашивал, например, Витек и получал полемические, по сути, ответы, которые ясности не вносили:

– Конечно, легче, потому что повышает шансы выжить! – подтверждал Чумичев.

– Чистота на позициях еще больше эти шансы повышает, – с хитрой улыбкой возражал Говоров.

– С какого это перепугу? – удивлялся Чумичев.

– Ну, а как же? – отзывался Иваныч. – Если враг заметит на позициях горы мусора, он быстро вычислит, что там люди. А раз так, ждите, ребята, прилета! Отсюда, пацаны, мораль: чистота и аккуратность всегда были и остаются в цене. А на войне еще и выжить помогают. Засранцы погибают в числе первых.

Глава 7. Жизнь-то налаживается?

1

– А жизнь-то, Витек, налаживается! – ржал над ухом Чумичев, катя перед собой коляску с Сенчуковым и вспоминая минуту назад услышанный в курилке анекдот.

Анекдот о бомже, который от безысходности решил свести счеты с жизнью. Нашел обрывок веревки и пошел в привокзальный туалет вешаться. Сделал удавку, стал смотреть,