Двое в Лондоне - Лао Шэ
– Ма Вэй, возьми его! – Господин Ма отдал сыну злополучное кольцо и ухватился за голову…
Он не знал, с кем поговорить на эту тему. С сыном? Невозможно. Между отцом и сыном неприлично вести такие разговоры. С пастором Ивенсом? «Но он не доволен тем, что я не помогаю ему заниматься китайским, и обязательно меня чем-нибудь уколет. Не с кем поговорить, абсолютно не с кем!»
Полночи он не спал и все время думал, но не думать тоже было невозможно. Иногда он засыпал, однако во сне ему являлась покойная жена. Ох уж эти женщины, даже после смерти мучают! Господин Ма всегда несколько сомневался в прекрасном поле, но эти сомнения были бессмысленны, так как без женщин не обойтись, хоть сошли их всех в монастырь.
Наутро, когда он встал, в душе было по-прежнему мрачно, как на небе, покрытом тучами. Ма Вэй во время завтрака не проронил ни слова и яростно жевал хлеб, точно хотел стереть себе все зубы. Господин Ма искоса поглядел на сына поверх очков и тут же отвел глаза. Сердце у него защемило, а рука невольно потянулась к солонке, откуда он насыпал себе в чай целую ложку соли. Миссис и мисс Уэндел оживленно рассуждали о цирке, голубые глаза Мэри были устремлены на носик матери. Она только что согласилась пойти с ней в цирк, но услышала, что господин Ма тоже идет, и теперь давала задний ход: говорила, будто Вашингтон пригласил ее в кино, а кто-то другой – на танцы. Ма Вэю это было очень неприятно слушать, он отодвинул тарелку и вышел из гостиной.
– Ой, что с вами? – воскликнула миссис Уэндел и осталась сидеть с раскрытым ртом, как удивленная курица.
Мэри, пожав плечами, усмехнулась. Господин Ма тоже промолчал и героически хлебнул соленый чай. После завтрака он с трубкой в зубах медленно вышел из дома. Почти все магазины и лавки были закрыты, улицы выглядели пустынно. Взяв такси, он отправился к Александеру.
Дом Александера был большим и красным, как его собственное лицо. Когда Ма Цзэжэнь нажал на звонок, из дверей показалась одноглазая старуха – тоже большая и красная, словно накачавшаяся пивом. Ничего не сказав, она кивнула головой, и ее единственный глаз непроизвольно шевельнулся, как бы указывая Ма дорогу. Они шли вперед и молчали, прекрасно понимая друг друга и не нуждаясь в лишних словах.
Кабинет Александера оказался так велик, что его было трудно охватить взором. В камине пылал гигантский костер, который своими многочисленными языками пламени и искрами, похоже, собирался сжечь весь мир. Толстенный ковер на полу чуть не всасывал в себя человека. Четыре огромных стула стояли вокруг еще более огромного стола, ножки которого были немного потоньше слоновьих. Но зато спинки стульев значительно превосходили толщиной королевский или императорский трон. Стены были густо увешаны фотографиями, картинами, китайскими каллиграфическими прописями, саблями, мечами и оленьими рогами, которые угрожающе торчали во все стороны. Александер стоял у камина с манильской сигарой в зубах, на ковре уже скопилась целая гора пепла.
– А, почтенный Ма, скорей заходи, погрейся! – вскричал он, подтаскивая один из стульев, и обратился к одноглазой старухе: – Миссис Хардинг, принеси-ка бутылочку тысяча девятьсот десятого года!
Единственный глаз старухи закрутился, и она вышла бесшумно, как привидение.
– Послушай, почтенный Ма, хорошо ли ты провел Рождество? Много ли выпил? Вряд ли много, вряд ли! Эта вдовушка не могла дать тебе как следует напиться! Ты понимаешь мою мысль?
Александер похлопал Ма Цзэжэня по плечу, и тот чуть не свалился в камин. Немного отдышавшись, он угодливо рассмеялся. Хозяин тоже захохотал – так что задрожал стол со слоновьими ножками.
– Почтенный Ма, я нашел тебе выгодную работенку, возьмешься?
– А что за работенка? – спросил Ма Цзэжэнь, которого явно покоробило слово «выгодная». Он по-прежнему улыбался, но довольно кисло.
– Пока не спрашивай. Главное, что по пять фунтов за раз, а всего три раза. Берешься?
Дверь открылась, в нее вошел черный кот, а за ним – одноглазая старуха с подносом, на котором стояли бутылка вина и два стакана. Поставив поднос на стол, она налила гостю и хозяину вина, крутанула своим глазом и пошла, чуть не отдавив лапу верному коту.
– Пей, почтенный Ма! – Александер поднял стакан. – Настоящий тысяча девятьсот десятый год! Ты понимаешь мою мысль? Так говори, берешься за работу? Каждый раз по пять фунтов!
– А что все-таки за работа? – выпив, спросил Ма Цзэжэнь.
– В кино сниматься. Понимаешь мою мысль?
– Да какое отношение я имею к кино? Не смейтесь!
– Это очень легко! – Александер уселся и протянул к огню свои туфли, напоминающие небольшие лодки. – Послушай, я сейчас помогаю одной кинокомпании делать декорации, связанные с Востоком. Я ведь прожил на Востоке немало лет и знаю его, а всякие знания должны оплачиваться, превращаться в золото, только тогда от них толк. Эта кинокомпания снимает фильм о Шанхае и набирает для съемок китайцев, обязательно безносых и узкоглазых, ты понимаешь мою мысль? Обычных китайцев будут использовать лишь в массовых сценах, поэтому, кроме носов и глаз, тут ничего не требуется, режиссер смотрит на них как на баранов. Когда снимаешь картину о деревне, нужны бараны, а когда о Китае – нужны китайцы, ты понимаешь мою мысль? Но помимо них режиссеру необходим еще почтенный китайский старик для роли богатого торговца – просто чтобы стоять в толпе и солидно выглядеть. Сняться нужно в трех сценах, и за каждую получить по пять фунтов! Делать ничего не надо: куда скажет режиссер, туда и встанешь; велит пройти несколько шагов – пройдешь. Очень легко! И за такой пустяк – пятнадцать фунтов! Возьмешься?
Выпалив все это, Александер схватил стакан и единым духом осушил его, так что даже в горле забулькало. Господин Ма слушал его и думал: «Видимо, мне все-таки придется взять в жены миссис Уэндел, а для этого покупать обручальные кольца. Если попытаться добыть деньги в лавке, то
