Двое в Лондоне - Лао Шэ
– Совершенно правильно! Я с удовольствием помогу вам! – воскликнул Ма, надеясь замять идею о собственной книге. – Только подумайте: если вы станете профессором китайской филологии, то сможете сказать много добрых слов о Китае! Как это будет хорошо!
Он был уверен, что главная обязанность китаиста-филолога – хвалить Китай. Пастор восторженно засмеялся, и они оба долго молчали. Потом Ивенс заговорил:
– Ну что ж, так и сделаем, будем помогать друг другу. Но если вы откажетесь от моей помощи, то мне придется отказаться и от вашей! Вы знаете, что англичане любят равенство или, как у нас говорят, «восемь унций – все равно что полфунта». Я не могу заставлять вас работать даром, никто не должен быть в проигрыше.
– Но я не знаю даже, с какого конца начинать сравнение восточной и западной культур!
– Необязательно именно эта тема, можно любую взять, хоть роман или сборник анекдотов напишите! Дело в том, что китайцы очень редко пишут по-английски; ваша книга наверняка будет пользоваться большим спросом, как бы она ни была написана.
– Я не могу писать как попало, Китай позорить!
Пастор разинул рот и долго не закрывал его. Он никак не ожидал услышать от старого Ма такую патетическую фразу. Тот тоже не понимал, как у него вырвалось. И бывавшие, и не бывавшие в Китае англичане смотрят на китайцев примерно одинаково, считая их коварными, грязными и глупыми существами. Отец Ивенс не был исключением и никогда не уважал господина Ма, зная, что он – обыкновенный мещанин, не способный написать никакой книги. Разговор о ней был нужен совестливому пастору лишь для того, чтобы привлечь Ма в помощники и при этом изобразить хотя бы видимость справедливости.
Как и некоторые другие европейцы, пастор любил китайских стариков, потому что они не имеют представления о государстве, и не любил и даже ненавидел китайскую молодежь, которая при всей своей недальновидности хотя бы твердит о государстве и Китае. Конечно, пустая болтовня неопасна, но все-таки очень противна. Поэтому он и изумился, когда старый Ма объявил, что не хочет позорить Китай.
– Господин Ма, – после долгого молчания сказал Ивенс, – вы лучше еще подумайте, тогда и ответите! К счастью, нам отнюдь не обязательно все решать сегодня. А что изучает Ма Вэй?
– Подгоняет английский, потом хочет заняться коммерцией. Я советую ему переключиться на политику, тогда после возвращения на родину он может подняться выше, стать чиновником. Но он слишком молод и упрям, уперся в эту коммерцию и ни о чем другом слышать не хочет! Я с ним справиться не могу, а матери у него, как вы знаете, давно нет. В последнее время он отчего-то очень похудел. Он парень самолюбивый, поэтому мне неудобно спрашивать. Ладно, пусть делает что хочет! Деньги я ему даю, такова уж наша отцовская участь, а поделать ничего не могу…
Ма говорил очень прочувственно и все время глядел в потолок, чтобы слезы вдруг не потекли. В душе у него теплилась надежда, что растроганный пастор посватает ему кого-нибудь, например миссис Уэндел. Конечно, жениться на вдове, да к тому же иностранке, не очень почетно, но за это вряд ли придется гореть в аду, как за семь смертных грехов. К тому же, если пастор возьмется за сватовство, он, возможно, забудет про эту чертову книгу о восточной и западной культуре! «Ты мне находишь невесту, я тебе помогаю читать по-китайски – разве это не соответствует вашему меркантильному принципу, при котором никто не остается внакладе?» Он украдкой взглянул на Ивенса. Тот молча сосал свою трубку, потом встал:
– Итак, в воскресенье увидимся в церкви пастора Брейна! И сына с собой захватите, молодым людям надо поддерживать в себе веру! Мой Пол каждое воскресенье на три службы ходит…
– Хорошо, увидимся в воскресенье! – поднялся господин Ма, видя, что Ивенс уже выпроваживает его. На улице он недовольно забормотал:
– Мать его, друг называется! Гость еще сидит, а он встает и начинает прощаться! «В воскресенье увидимся!» Да будь я проклят, если пойду в эту церковь!
Тут перед самым его носом, гудя и визжа, пролетела машина.
15
Миссис и мисс Уэндел отправились отдыхать, обе в новых шляпах. На шляпке дочери вдова вышила китайский иероглиф, написанный господином Ма. Надев эту шляпку, Мэри более получаса не могла закрыть рот, а потом – оторваться от зеркала. Таких шляпок в принципе было очень много, но с китайским иероглифом – ни одной. Когда она наденет ее на побережье, все девушки просто заплачут от зависти, а некоторые и сознание потеряют! Даже миссис Уэндел была довольна и считала, что шляпка ее дочери произведет своего рода революцию; фотография Мэри непременно появится в газетах и привлечет всеобщее внимание.
– Господин Ма, – нашла его перед отъездом Мэри, – поглядите!
Она ухватила пальчиками юбку, развернула ее, как огромный веер, склонила набок головку, а другой рукой описала в воздухе сложную фигуру и вздернула плечи.
– Прекрасно, очаровательно! – воскликнул Ма, выставив большой палец.
Услышав эту похвалу, девушка мигом сложила руки, вскинула голову и, радостно хихикнув, убежала. В действительности же господин Ма не сказал всей правды. Он написал иероглиф «красота», который еще древние составили из иероглифов «баран» и «большой», а миссис Уэндел, вышивая, перевернула их и получилась «большая рогоносица»! Ма Цзэжэнь хохотал так, как ни разу не смеялся со времени приезда в Лондон. «Ну и потешные эти иностранки! Написать на собственной голове площадное ругательство, да еще на самом видном месте! Ну просто анекдот!» Он смеялся и мотал головой так, что слезы летели во все стороны.
Вволю повеселившись, Ма спустился вниз, собираясь проводить хозяек на вокзал. Они как раз в это время ждали у дверей такси. Первое, что ему бросилось в глаза, – знакомые иероглифы. Он стиснул зубы, напряг шею и покраснел: хорошо еще, что снова не расхохотался.
– До свидания, господин Ма! – крикнули женщины, а миссис Уэндел добавила: – Ведите себя хорошо, не шалите! Когда будете выходить, не забывайте запирать дверь!
Первым в машину юркнул Наполеон. Ма, чуть не лопаясь от смеха, выговорил:
– До свидания! Желаю хорошего отдыха!
Машина отошла, он запер двери и только тут дал волю своему веселью. Вскоре, обессилев от хохота, он решил пойти во дворик полить цветы. Уже больше недели не было дождя, и их лепестки, особенно у лилий, пожелтели. Ма осторожно удалил с цветов все лишнее, заодно подправил розы. Небо голубело, вокруг ни ветерка, издалека отчетливо доносился шум машин. Любуясь розами и прислушиваясь к этому шуму, Ма вдруг ощутил непонятную тоску.
