Двое в Лондоне - Лао Шэ
Мэри, позавтракав, тоже пришла.
– Я думаю, вам сегодня опять стоит выпить! – пошутила она.
Господин Ма чуть не расхохотался, но вовремя вспомнил, что он болен, а больному смеяться не полагается, поэтому он простонал:
– Ох, мисс Уэндел, доставил я вам вчера хлопот! Когда выздоровею, обязательно куплю вам новую шляпку…
– Хорошо, только не забудьте! – усмехнулась Мэри и убежала.
Миссис Уэндел все-таки принесла завтрак. Ма-старший выпил лишь чай, но и он произвел немалый переполох в его пищеварительном тракте.
Ма Вэй отправился к Ли Цзыжуну, чтобы тот пораньше пришел в лавку. Вдова спустилась вниз по своим делам, а господину Ма для компании принесла Наполеона. Болонка вспрыгнула на кровать, обнюхала больного с головы до ног и тихо вылакала молоко, от которого отказался Ма-старший.
Когда Ма Вэй вернулся и услышал, что отец все стонет, он тоже предложил вызвать врача, но господин Ма держался неколебимо:
– К чему этот врач? Я постону, и мне полегчает!
Хозяйка принесла из садика охапку роз и других цветов и поставила их в вазу перед кроватью. Услышав запах, Ма-старший возрадовался и, продолжая стонать, заговорил с Наполеоном:
– Ты вот посмотри и понюхай! Разве на свете есть что-нибудь более прекрасное, чем цветы? Ни ты, ни я не знаем. Когда цветы распускаются, они благоухают, а потом лепестки опадают, и все кончается. Такова и человеческая жизнь, и ваша, собачья. Никто не знает, для чего она!.. Ох, только бы не умереть! Как ты думаешь, я умру?
Наполеон ничего не ответил, только масляными глазками смотрел на кусочек сахара на тарелке, однако схватить его не решался.
Вечером пришел Ли Цзыжун, принеся больному гроздь бананов и корзину слив. Господин Ма боялся, что приказчик начнет поучать его, и застонал особенно усердно. Но Ли Цзыжун ничего не сказал, лишь долго шептался с Ма Вэем в кабинете.
Пришел и Александер, неизвестно откуда узнавший, что Ма заболел. Он торжественно преподнес больному бутылку бренди.
– Ну что ж вы, господин Ма, выпили сущую каплю и свалились на улице? Ладно, вот вам подкрепление! – Он поставил бутылку на столик, вынул манильскую сигару и мигом закоптил всю комнату.
– Я много не пью! – Ма перестал стонать и через силу улыбнулся. – Никогда много не пил, впервые попробовал, вот и свалился. Но в следующий раз мы еще посмотрим, кто кого перепьет!
– Ничего, полисмены на улицах есть! – захохотал Александер.
Наполеон, привлеченный этим смехом, тихонечко подбежал, тщательно обнюхал толстые каблуки Александера, но не осмелился погрызть их, хотя точно знал, что каблуки эти очень вкусны.
8
Погода в Лондоне меняется не сильно, но быстро. Стоит небу посереть, как на голых руках девушек от холодного ветра вскакивают пупырышки, а старики и старухи начинают наперебой чихать и простужаться. Пастор Ивенс никогда не отставал в этом отношении. Посидев в парке под деревом, он вскоре почувствовал, что в носу у него щиплет, и вовсю зачихал. Сразу вернулся домой, лег в кровать, и жена дала ему чая с лимоном, а заодно положила под одеяло грелку. Но он продолжал чихать все громче и сильнее, так что его нос давно бы взорвался, если б не был достаточно прочен.
Пастор никогда не задевал свою жену, только во время болезни. Узнав, что господин Ма так опозорился, он был очень недоволен. А тут еще сам простудился – это усилило его агрессивность. «С таким трудом перевез сюда китайского прихожанина, а этот Александер напоил его до полного неприличия! Мы едва успеваем обращать туземцев в истинную веру, а он их тут же развращает! Вместо мудрых изречений из Библии накачивает людей винищем! Ап-чхи! Если бы он не напоил старого Ма, и я бы не простудился – ведь я поджидал их в парке. Ап-чхи! Все он, ее братец! Придется объясниться с ней как следует, чтобы он не смел совращать правоверных христиан. Она не должна больше приглашать его… Ап-чхи! Первым делом ее проучим!»
Он уже приоткрыл одеяло, чтобы пойти с ней поругаться, как в окно влетел порыв холодного ветра. «Ап-чхи! Нет уж, жизнь дороже, завтра поговорим! Но, когда поправлюсь немного, наверное, храбрость исчезнет? Это трудно сказать». Опыт подсказывал Ивенсу, что он только дважды или трижды одерживал верх над женой, и каждый раз – во время своей болезни. Тогда жена говорила: «Ладно, замолчи, ты прав, устраивает? Я не могу скандалить с больным!» И он торжествовал, гремя в победные барабаны. А после болезни что будет? Если жена врубит сплеча, плохо дело! Но на сей раз не поскандалить с ней невозможно, никак невозможно… «Я крестил этого старого Ма, а ее братец его спаивает! Что она может мне возразить? К тому же Кэтрин наверняка будет на моей стороне. Пол обычно поддерживает мать, но он сейчас в отъезде, ха-ха! Конечно, ради китайца не стоило бы идти на скандал, однако иначе не ублаготворить Бога! Да и Ма Вэй может предъявить мне претензии: эти молодые желтолицые черти поумнее старых, дьявол бы их побрал! Или миссис Уэндел будет недовольна… Да, без скандала не обойдешься. К тому же мне всегда был противен этот Александер!»
Ивенс прижал ноги к грелке, тепло приятно потекло по ступням, он закрыл глаза и вскоре заснул. Ночью он неожиданно проснулся: за окном шумел противный дождь, в форточку дул холодный ветер, от которого нос пастора основательно замерз. Ивенс сунул голову под одеяло, размышляя, как завтра будет ругаться с женой, и захлопал глазами. Нет, лучше не думать об этом, а то сердце все больше размягчается, с таким не победишь! На улице залаяла собака… Что это она лает? Явно не к добру!
Наутро дочь принесла ему завтрак. Пастор сначала хотел отказаться, но запах яичницы с ветчиной был слишком соблазнителен. «Ладно, поем! К тому же английские завтраки, как известно, самые вкусные в мире… Отречься от завтрака – значит лишиться своей национальной специфики. Съем, и притом все целиком!»
После завтрака Ивенс снова приободрился и решил ринуться в бой – иначе зачем он поглощал этот завтрак? Когда Кэтрин спросила его, не хочет ли он чего-нибудь еще, он ответил вопросом на вопрос:
– Твоя мать дома?
– Да, на кухне, а зачем она тебе? – промолвила девушка, забирая поднос с посудой. Она еще не успела причесаться, и волосы причудливо падали на ее белоснежную шею.
