Двое в Лондоне - Лао Шэ
– Ладно. Пойду спать! – Мэри снова поглядела на господина Ма и сказала уже в дверях: – Дай ему еще воды.
Миссис Уэндел, слышавшая шум наверху, спросила, когда дочь спустилась:
– Что там произошло, Мэри?
– Ничего, мы вернулись поздно. А где Наполеон?
– Да уж, конечно, не во дворе!
– Ха-ха! Ладно, до завтра, мам!
7
Раздев отца, Ма Вэй укутал его одеялом. Господин Ма приоткрыл глаза и тут же снова закрыл их, пошамкав губами, но веки его еще дрожали, как будто не в силах вынести свет лампы. Юноша сел у его кровати и, убедившись, что отец способен двигаться, немного успокоился. «Этот Вашингтон каждый день с ней ходит! – снова нахмурился он. – Но, с другой стороны, они выручили отца. Сегодня Мэри вела себя совсем неплохо; может, сердце у нее не такое уж жестокое? А отец здорово сплоховал! Что, если бы на него машина наехала? Чертов Александер! Завтра же пойду к Ивенсам!»
Пока его мысли скакали, рука отца шевельнулась под одеялом, как будто он хотел повернуться. Затем господин Ма открыл рот и пробормотал:
– Больше не буду пить, сынок!
Голова его скользнула по подушке, и он снова умолк, но часа в три ночи проснулся. Вынул из-под одеяла руку и пощупал синяк на лбу, который уже превратился в шишку размером с утиное яйцо. В груди словно разожгли охапку хвороста, в глотке тоже жгло, как в давно не чищенной печной трубе. Руку саднило, особенно большой палец, голова, казалось, висела в пустоте и болталась из стороны в сторону, язык прилип к гортани, точно высохшая деревянная затычка. Ма-старший разинул рот, вдохнул прохладного воздуха, и стало чуть полегче, но вся горечь изнутри ударила в глотку, как будто в ней застрял терпкий финик.
– Ма Вэй, дай попить! Где ты?
Юноша в это время дремал на стуле, его мозг витал где-то далеко-далеко. Услышав возглас отца, он клюнул носом, вздернул голову и открыл глаза. Лампа все еще горела.
– Тебе лучше, отец?
Господин Ма снова закрыл глаза и пощупал грудь:
– Пить хочется!
Ма Вэй дал ему стакан воды, но отец, увидев ее, покачал головой:
– Нет, чаю!
– Где же сейчас кипятка взять?
Господин Ма долго молчал, хотел перетерпеть, но в горле слишком жгло, и он не выдержал:
– Ладно, вода тоже сойдет!
Он разом выпил всю воду, потом облизнул губы и уронил голову на подушку. Через некоторое время старший Ма снова попросил пить, еще и еще, пока лишняя вода не начала выливаться у него через нос.
– Ма Вэй, я не умру? – тихо спросил он. – Дай мне зеркальце!
Посмотревшись в зеркальце, он удовлетворенно кивнул: все было более или менее ничего, только глаза мутные. На белках красные прожилки, а под ними что-то желтое. Шишка на лбу – это пустяки, легкая рана, но глаза!
– Так я не умру, сынок?
– Отчего же тут умирать? – Ма Вэй хотел добавить еще что-то, однако постеснялся.
Господин Ма отложил зеркальце, потом опять взял, поглядел на язык. Он все еще не мог решить, ждет его смерть или нет.
– Сынок, когда я вернулся? – Ма Цзэжэнь смутно помнил Александера, бар, парк, но не мог вспомнить, как он добрался из парка до дома.
– Поздно. Мисс Уэндел привезла тебя на машине.
– А! – откликнулся господин Ма. В душе он немного раскаивался, но не видел необходимости открыто признать свою неправоту, тем более перед собственным сыном. Это молодые должны вести себя скромно, а старики могут и побеситься, даже крепко выпить. Ведь он пока еще не умер, значит… При этой мысли от сердца у него отлегло, и он великодушно произнес:
– Ты можешь идти спать, я, наверное, выживу.
– Но я не устал! – возразил Ма Вэй.
– Иди, иди! – На самом деле господин Ма был рад, что сын не хочет уходить, однако ему захотелось подчеркнуть не только «сыновнюю почтительность», но и «отцовское милосердие»[7].
Юноша еще плотнее укрыл отца одеялом и, завернувшись в плед, сел в кресло. Ма-старший снова задремал, потом все-таки проснулся от боли. О голове и большом пальце нечего и говорить, но страшно, что болели и ноги, и локти, даже позвоночник. Господин Ма ощупал всего себя: кажется, кости не сломаны, других ран тоже нет, а болит! Он не хотел стонать, чтобы не волновать сына, но без этого было невозможно. С другой стороны, стонать пересохшей глоткой очень неинтересно. Обычно, когда у него побаливала голова, Ма Цзэжэнь стонал мелодично, будто стихи декламировал, а сегодня не то, не до мелодий!
Он тихо скулил, размышляя о проблеме смерти: «Когда люди умирают, они всегда стонут. Если и не умрут, то, по крайней мере, насладятся, а то живешь-живешь целую жизнь без всяких удовольствий, это уж совсем несправедливо… В следующий раз нельзя пить так много, это просто опасно! Но почему, собственно, не выпить с хорошим человеком? Это же общение! Главное – не помереть, и тогда все нормально…» Устроив голову на подушке поудобнее, он снова уснул.
Подули розовые губы солнца, принеся ветерок с капельками росы. Лондон снова поднимался. Толкали свои тележки продавцы молока и зелени, шли вперевалку рабочие с трубками в зубах. Цветы на заднем дворике миссис Уэндел обзавелись новыми лепестками, Наполеон тщательно обнюхал их и заодно поймал двух еще не совсем проснувшихся мух.
Звуки, доносившиеся с улицы, разбудили господина Ма. Внутри у него по-прежнему жгло, во рту было нестерпимо сухо, язык напоминал подошву от только что купленных туфель. В желудке пусто, но зато грудь чем-то забита, без конца позывает к рвоте. Утиное яйцо на лбу уже не такое большое, однако все еще болит.
При мысли о своих страданиях господин Ма заметно успокоился: кто не пожалеет больного? Даже Ли Цзыжуну придется считаться с этим. Когда детишки едят немытые яблоки, их часто поколачивают, но стоит им заболеть, как все улаживается, потому что больного бить неудобно. Его не только не бьют, но и угощают конфетами, другими лакомствами. А старикам сам Бог велел болеть, их тогда жалеют еще больше. Правильно, он болен! И господин Ма застонал уже довольно мелодично.
Сын вытер ему лицо горячим мокрым полотенцем, спросил, что он хочет съесть, но Ма-старший только покачал головой. Умереть он не умер, однако почти смертельно болен, а разве больной может разговаривать? Нет, надо молчать.
Миссис Уэндел, уже узнавшая о похождениях господина Ма, и сердилась и смеялась
