Двое в Лондоне - Лао Шэ
Кстати, раза два она приглашала к себе гостей, но никто не приходил. Причина проскальзывала между строк ответных писем: «Не хотим мы сидеть рядом с китайцами!» Конечно, прямо об этом не говорилось, но она ведь не дура, сама кое-что видит. Вот почему, сочиняя очередное письмо, вдова почти каждый раз думала: «Пожалуй, права была дочь, не следовало сдавать квартиру азиатам! Мэри от этого не очень страдает – целыми днями носится всюду со своими приятелями, а я обрекла себя на полное одиночество: ни людей позвать, ни в гости сходить. Ради двух китайцев лишиться общества и всяких развлечений?» Она невольно роняла слезы, но понимала, что выгнать квартирантов нет оснований, китайцы ни в чем не виноваты, даже платят больше других. И она, нахмурив брови, продолжала писать дипломатические письма.
Перед завтраком Мэри вытащила из почтового ящика два конверта. В одном был счет за газ, в другом – письмо из деревни.
– Мам, тетя Дороти прислала ответ! Посмотри!
Миссис Уэндел как раз в это время готовила завтрак и, не имея возможности оторваться, попросила дочь прочесть вслух. Мэри открыла конверт ножичком:
Дорогая Сьюзен!
Спасибо за письмо, но я снова заболела и не смогу приехать в Лондон, извини! Говорят, у вас живут два китайца, это правда?
Твоя подруга Дороти
Девушка бросила письмо на стол:
– Ты посмотри, мам, она не приедет! Чувствуешь почему?
– Приедет она или нет, а мы с тобой отправимся отдыхать! – Миссис Уэндел в сердцах вылила яйца на сковородку, и кипящее масло брызнуло ей на руку. – О, проклятье!
Приготовив завтрак, она положила порцию господина Ма на поднос и понесла наверх. Тот давно уже оправился от своего опьянения, даже шишка зажила, но вел себя с предельной осторожностью. Утром вставал не раньше одиннадцати, завтракал только в постели.
Едва миссис Уэндел вышла из дверей кухни, как на нее радостно налетел Наполеон, вернувшийся со дворика. Вдова испугалась от неожиданности, ноги у нее обмякли, и она присела на порожек. Поднос немедленно перевернулся, яичница оказалась на ковре, а бутерброды стукнули Наполеона по носу. Собачка посмотрела на хозяйку, понюхала бутерброды, поняла, что она сделала что-то не то, и, поджав хвост, снова отправилась во дворик.
– Что с тобой, мам? – поспешно подняла вдову Мэри. – Что случилось?
Миссис Уэндел побледнела, потом покраснела, на носу выступил холодный пот, губы и руки задрожали. Она тупо смотрела на еду, валявшуюся на полу, и не произносила ни звука. Дочь, тоже побледнев, перевела мать на стул, велела ей спокойно сидеть, а сама начала собирать все с пола. Тарелки из-за ковра не разбились, только у молочника ручка откололась.
– Мам, что с тобой? – повторила Мэри.
Вдова покраснела еще больше, как будто разом вспомнив все свои жизненные горести. Губы вдруг перестали дрожать, она ощутила неодолимую потребность выговориться:
– Мэри, я не могу больше! Такая жизнь не по мне… Все деньги, деньги, деньги – всегда и во всем! Твой отец надорвался ради денег, я работала ради них же, да еще страдала… Сейчас вынуждена прислуживать китайцам, а друзья меня презирают! Неужели умные люди не могут чего-нибудь придумать, отменить эти проклятые деньги? Получается, что без денег в жизни нет никаких радостей…
Произнеся это, миссис Уэндел немного успокоилась, но слезы хлынули у нее потоком. Мэри не знала, что делать, только утирала ей глаза платочком:
– Не надо им прислуживать, мам, скажи, чтоб они съехали!
– А на что жить?
– Можно другим квартиру сдать.
– Они меньше платить будут!
Мэри не очень понимала, что произошло, но увидев, что у матери уже нет слез, начала вытирать собственные глаза. После долгого молчания вдова поднялась:
– Завтракай, Мэри, а я пойду к Наполеону…
– Мам, ты почему все-таки упала?
– Наполеон неожиданно бросился на меня и испугал.
Девушка позвала Ма Вэя завтракать. Видя выражение ее лица, он не решился заговорить: просто отнес отцу часть того, что приготовили для него.
После завтрака Мэри ушла во дворик к матери. Та стояла с Наполеоном в руках у куста роз. Солнце уже позолотило все цветы; шевеля листьями, дул легкий ветерок, и во дворике было удивительно свежо. На одуванчиках у стены облетали пушинки, похожие на крохотных старичков; они медленно поднимались в воздух вслед за ветром. Наполеон одним глазом следил за своей хозяйкой, а другим – за седыми «старичками», но от стыда не смел лаять.
– Ну как, мам, тебе лучше?
– Да. Иди по своим делам! Наверное, уже много времени? – Лицо миссис Уэндел не было таким красным, как недавно, но все-таки горело под солнечными лучами, потому что здесь она успела снова поплакать. Даже у болонки глаза, казалось, были влажными. Завидев Мэри, она вильнула хвостиком.
– Наполеон, ты хоть чувствуешь себя виноватым перед мамой? – спросила девушка. – Кто ее напугал и свалил?
Миссис Уэндел слегка улыбнулась:
– Иди на работу, Мэри, уже поздно!
– До свидания, мама! До свидания, Наполеон! Мам, ты все-таки должна поесть!
Видя, что хозяйка засмеялась, Наполеон наконец решился дважды пролаять, как бы прощаясь с Мэри.
10
После ухода дочери миссис Уэндел с Наполеоном вернулась на кухню, вскипятила чайник, сварила одно яйцо, но еда не шла в горло, и она отнесла остаток яйца болонке. Хотела убрать в доме, но почему-то было лень. Она посмотрела в окно: погода все такая же ясная. Может быть, прогуляться в парке? Услышав про парк, Наполеон навострил уши; у него даже слюнки потекли. Вдова переоделась, почистила туфли и надела шляпу. Ей не терпелось выйти на улицу, но англичане любят солидность, и показаться на людях, не переодевшись, она не могла, какое бы настроение у нее ни было. К тому же она все-таки женщина…
Конечно, она не воплощение красоты, однако тоже должна наряжаться. Эти молодые девицы, включая Мэри, не понимают, что такое красота: юбки у них до неприличия короткие, шляпки – крохотные, как яичная скорлупа. Но времена меняются, никого не вразумишь! А если бы она сама все еще была молодой? Тоже, наверное, носила бы короткие юбки и крохотные шляпки. Ведь что женщины носят, то мужчины и любят. Мужчины! Хорошо бы сейчас пожаловаться одному из них… Может быть, господину Ма? Фу, он же китаец! Кстати, встал он уже или нет? Надо бы пойти посмотреть.
