Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Гоните холопа прочь, хан, – лениво проговорил московский боярин. – Ни к чему вам эти празднословы, у вас и так ими полон двор!

Шах-Али послушно тронул поводья коня и уже на ходу обернулся к старому учителю:

– Для подобных вам в городе имеются ханаки, там и остановитесь…

Хаджа с печальным видом восседал в маленьком, грязном закутке, именуемом кабаком. Здесь, в заведении Кривого Ислама, собирались на трапезу те, кому нечем было уплатить за еду в других, более пристойных местах. Кабаки на базаре и площади источали запахи жареного мяса и жирного плова, свежевыпеченного хлеба и наваристой шурпы. Заведение Кривого Ислама приютилось в закоулке в почтительном отдалении от этих соблазнительных для голодных животов мест. Оно словно стеснялось своего убожества и опасалось непритязательным видом оскорбить богатые кабаки. Зато место это пользовалось известностью среди странствующих дервишей, бедных ремесленников и земледельцев в домотканых одеждах. Кривой Ислам сам разносил посетителям деревянные плошки с пустой чечевичной похлёбкой. К похлёбке прилагались ячменные лепёшки, плохо пропечённые, с маленькими угольками, приставшими к серой от пепла поверхности. Мухаммадьяр пытался развеселить учителя рассказами о былых проделках мюридов их школы. Но упоминание о далёком Самарканде ввергало почтенного акына[107] в ещё большее уныние. Трапезу они закончили в полном молчании. Не сговариваясь, оба взяли под уздцы коней и направились к ближайшей ханаке. Редкие прохожие, которые попадались им на узких кривых улочках, указывали, куда направить свой путь, и вскоре поэты оказались у мрачных стен. Под сводами этого облупившегося от времени здания был уготован временный приют для бедных странников и нищих дервишей. Седой привратник провёл их в сырую и узкую келью, которую лишь взгляд философа мог назвать человеческим жильём. Здесь в ближайшее время предстояло прожить и Мухаммадьяру со своим наставником.

Как только смотритель ханаки, учинив им строгий допрос, оставил поэтов в покое, старый мударрис без сил опустился на дощатую лежанку:

– О-о! Мухаммадьяр, если бы ты знал, какой великий человек покинул Казань! Нет больше хана Мухаммад-Эмина, и солнце закатилось над ханством.

Алим-хаджа, устроившись на узкой циновке, провалился в неспокойный сон. Несчастный поэт бредил всю ночь, его ранимая душа не могла перенести боли и обиды. Мухаммадьяр жёг огонь в очаге, менял мокрые повязки на горячей голове учителя. К рассвету он взяся за калям. Затейливая вязь букв вилась по бумаге, изливала на белую поверхность душу:

Я в комнате своей сидел однажды,

Из чаши горя пил, дрожа от жажды.

Я был сердечным устрашён огнём

И, пленник скорби, трепетал я в нём[108].

Спустя месяц Алим-хаджа и Мухаммадьяр поклонились месту последнего упокоения хана Мухаммад-Эмина и направили своих коней к воротам Казани. Путь их лежал в город Булгар. По рассказам дервишей, в Булгаре ещё проживало братство поэтов, и наместник города благоволил к мастерам каляма.

Но в одном из придорожных кабаков, куда наставник со своим учеником завернули ближе к вечеру ради скудной трапезы, отыскал их невысокий коренастый ногаец. Поклонившись учёным мужам, воин представился нукером высокочтимой ханбики Гаухаршад.

– Наслышана моя госпожа, что пребывали вы ранее в придворной свите покойного повелителя, да будет доволен им Аллах.

– Это правда, – взволнованно отозвался хаджи Алим. – Мне посчастливилось проживать под сенью благодати нашего хана Мухаммад-Эмина.

Ногаец вновь поклонился:

– Мне приказано довести до вас приглашение моей высокой госпожи посетить её имение, которое находится неподалёку. Следуйте за мной, почтенные.

Поэты удивлённо переглянулись, но, не сговариваясь, закинули за плечи свои похудевшие хурджины, хранившие лишь помятые свитки со стихами.

– Кажется, Всевышний смилостивился над нами, – украдкой шепнул хаджи Мухаммадьяру. – Если милостивая госпожа, сестра покровителя всех поэтов, владеет хоть частью души своего великого брата, то мы заживём в благоденствии и покое. А если будет у нас лепёшка на ужин и лежанка в тёплом углу, то что ещё нужно, чтобы без забот предаваться любимому делу и скрипеть калямом день и ночь.

Старый учитель совсем размечтался, а Мухаммадьяр с интересом разглядывал роскошное имение, уже встававшее на их пути.

– Уважаемый хаджи, как вы думаете, откуда госпожа узнала о нас? – спросил он у наставника.

Мударрис нахмурился, задумавшись, и на ученика поглядывал уже с тревогой.

– Ты прав, Мухаммадьяр. В Казани мы пробыли недолго, и мало с кем делились своими мыслями. А, может, почтенный смотритель ханаки подсказал слуге госпожи, что следуем мы в благословенный Булгар? – Догадка оживила хаджи, он приосанился, огладил свою седеющую бородку. – Вот увидишь, мой любимый ученик, эту встречу устроил сам святой Хызр. Недаром он призван помогать бедным путникам. Госпожа ханбика даст нам приют, и мы заживём в полном довольстве!

Жизнь не так коротка, как я думал

в печали…

Окончания ищешь – находишь начало.

– процитировал он радостно.

Мухаммадьяр лишь улыбнулся в ответ, молодой поэт всматривался в распахивающиеся перед ними высокие ворота, в кланяющегося привратника и пышный сад, который прятал в своих глубинах изящную беседку, фонтан и цветущие аллеи. А посреди сада, словно из раковины, раскрывшей свои створки, возник дом из белого камня, более похожий на дивный дворец. Ещё никогда не приходилось поэту видеть такой роскоши и красоты. И представил он в своих видениях, каким совершенством должна быть госпожа этого дворца. Уже зрел он её луноликий облик, летящий взгляд газельих глаз, стройный, как кипарис, стан…

Глава 7

Ханбику Гаухаршад увидел Мухаммадьяр на следующее утро, когда поэты, музыканты, провидцы и астрологи, составлявшие свиту всемилостивейшей дочери хана, вышли на лужайку поприветствовать свою госпожу. Сложив на груди почтительные руки и склонив головы, они с хаджой стояли в общем ряду придворных ханбики, но Гаухаршад остановилась около них.

– Мне говорили, вы прибыли из самого Самарканда? – спросила она.

Для Мухаммадьяра, так и не осмелившегося поднять головы, голос госпожи прозвучал музыкой, чувственный и глубокий, он завораживал своей властностью и притягательным очарованием. Мюрид порадовался тому, что свой вопрос высокородная ханбика задала его учителю, а иначе он от волнения не смог бы вымолвить и слова.

– Всё верно, высокочтимая госпожа, я был мударрисом в Самаркандской школе поэтов, – с достоинством отвечал его наставник. – А до этого проживал в благословенной Казани при дворе вашего могущественного брата, хана Мухаммад-Эмина, пусть имя его славится в веках, и да будет доволен им Аллах.

– Аминь, – пробормотала ханбика и с нетерпением взглянула