Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

и затихла собака. Глухо простонал и обмяк в смертельных объятьях охранник, а за ним захрипел и пал другой. Третий забился на земле, ещё пытаясь ухватиться за перерезанное горло. А тени всё двигались и двигались, взлетали руки с зажатыми в них длинными кинжалами или толстыми дубинками-палицами и опускались на спящих. На краю стана проснулись и завизжали женщины. От их криков люди от сна приподнимались, пытались подскочить, но падали назад, сражённые дубинкой или брошенным коротким копьём. Некоторые всё же успели схватиться за оружие, где-то завязалась борьба. Кто-то дико рычал, кто-то в ярости рвался к горлу едва видимых врагов, разрывал плен чужих рук. А башибузуки уже поднимали верблюдов, лошадей, закидывали на них тюки с товарами, сопротивляющихся женщин. На небе появилась розовая полоска зари, оповещая весь свет, что восход солнца близок, а с ним и конец ночному кошмару, который явился в темноте…

Солнце светило нещадно, и хотелось пить, оттого и очнулся Мухаммадьяр. Что-то тяжёлое лежало на нём, загораживало дневное светило, и он скинул эту тяжесть, с удивлением увидев, что это труп слуги караван-баши. Страшные выпученные глаза погибшего были устремлены в небо. Мухаммадьяр, откашливаясь и отплёвываясь, с трудом поднялся на ноги. Болела голова, он провёл рукой по липкой такье и нащупал на затылке засохшую кровь. Ему повезло: дубинка ночного убийцы соскользнула с головного убора и лишь оглушила, но не убила его. Мухаммадьяр огляделся и ужаснулся. Лагерь всё ещё спал, но это был сон мёртвых. Он видел оскаленные в предсмертном крике знакомые лица, проломленные головы, пронзённые кинжалами тела. Мухаммадьяр побежал туда, где в стороне от мужчин вчера укладывались спать женщины. Он помнил чинару, выделявшуюся во тьме светлым, ободранным стволом. Ночью под этим деревом уснула девушка с косичками-змейками, но теперь у дерева лежала лишь убитая старуха. Не было ни одной обитательницы плетёной корзины-возка, не было девушки, из-за которой потеряло покой его сердце. Непослушная нога запуталась в чём-то, юноша наклонился и поднял измятое покрывало. То была до боли знакомая лазоревая материя, теперь изорванная и грязная. Мухаммадьяр закричал. Он кричал долго, но крик его таял в равнодушном зное. Дехкане, робко приблизившиеся к месту побоища, покачивали головами, и было непонятно, сочувствовали ли они его горю или предавались каким-то своим размышлениям о жизни и смерти.

Глава 6

Тому несчастью минуло шесть лет, и уже не юноша, а учёный муж Мухаммадьяр въезжал в гостеприимно распахнутые ворота Казани. Рядом с ним покачивался в седле его спутник, высокочтимый наставник мюридов – хаджи Алим. Мухаммадьяр был любимым учеником хаджи, и наставник, давно желавший вернуться в город, который привольно раскинулся на берегах великого Итиля, позвал его с собой.

– В этом ханстве ценят истинную поэзию. Повелитель Мухаммад-Эмин возродил в благословенных местах изящные искусства, создал великолепную жизнь для тех, кто владеет калямом. Ты, мой ученик, познаешь истинное удовольствие от общения с этим правителем, который с мудрецами становится мудрецом, с поэтами – поэтом, а со звездочётами – астрономом! Поистине, то великий дар для правителя!

Но уже на границе Казанского ханства Алима постигла боль разочарования. Он узнал о кончине повелителя, которого знавал ещё в дни своей молодости.

– Но мы прошли наш путь не напрасно, – утешал мударрис[106] то ли самого себя, то ли своего ученика. – Новый повелитель примет нас под сень своей благодати. Ханство, в котором читали и писали стихи все – от неразумного мальчишки до убелённого сединами старца, не могло так быстро позабыть блаженного удовольствия творить.

Они въехали в ворота Казани, почти ничего не имея за душой. Их скромные средства ушли на траты в дороге, и оттого путники сразу направили коней в сторону ханского дворца. Казанская весна была далека от весны самаркандской. Обоим поэтам было зябко, и они ёжились от холода в непросохших после недавнего дождя одеждах. Остановились среди просителей, которые столпились в этот час у ворот Ханского двора. Здесь собрались земледельцы, мелкие торговцы, дервиши. Каждый имел своё дело к повелителю, но, судя по невесёлым разговорам, никто и не надеялся проникнуть через высокую ограду и оказаться перед взором казанского властелина. Толпившиеся впереди вдруг оживились, зашевелились и разом отпрянули от ворот, которые разъединились на две половинки, словно невидимый меч рассёк их. Учёные мужи чудом пробились вперёд.

Из ворот поначалу вылетели свирепые всадники, разгоняющие толпу древками копий, а следом на вороном коне выехал и сам хан. Жеребец был красив. Его стать, умная, изящная голова, неторопливая поступь, полная достоинства, восхищала взоры. Роскошен был чепрак, покрывавший коня от холки до хвоста. Это произведение искусных рук казанских мастериц поражало великолепными узорами, золотым и серебряным шитьём и драгоценными камнями. Каменья в богатых узорах искрились и играли лучами под светом яркого весеннего солнца. И конь, словно зная, как красив был его чепрак и как великолепен он сам, ступал гордо, высоко вскидывая голову, увенчанную чёрным султаном. Как же разительно отличался от красавца-жеребца юный хан, который восседал в седле тяжело и неловко, словно едва поднявшись на коня, он уже желал сойти с него. Ничто: ни обширный плащ, ни роскошь одеяний не могли скрыть несоразмерности тела Шах-Али. Ноги повелителя были коротки и вставлены в специально подобранные стремена; туловище толсто и неуклюже; руки слишком длинны, а голова большая, с расплывшимися чертами лица. Размеры головы ещё более увеличивал роскошный тюрбан из золо-той парчи с драгоценным пером белой цапли. Вид хана поразил Мухаммадьяра и вызвал в нём невольную печаль, какая возникает у каждого при созерцании человеческого уродства. Алим-хаджа же, казалось, ничего не замечал, он рвался поближе к казанскому господину. Улучив момент, поэт коснулся рукой стремени хана и с почтением приложил пальцы к своим губам:

– Повелитель, дозвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой?

От неожиданности Шах-Али остановил коня, он взглянул на хаджу, чей благочестивый вид выдавал в нём человека учёного и непростого.

– Кто вы? – спросил юный хан.

– Я, великий господин, был наставником в школе благословенного города Самарканда. А ныне с мюридом своим прибыл к престолу повелителя ханства Казанского. Желаю служить вам, как и прежде служил покойному хану Мухаммад-Эмину, да будет доволен им Аллах!

Полные губы Шах-Али дрогнули в раздумье:

– И кем же вы служили при бывшем господине?

– Повелитель, я состоял в свите придворных поэтов.

Шах-Али оборотился к вельможе, который следовал за ним. Тот, одетый в долгополый кафтан иноземного покроя, высокую соболью шапку, на поэта взирал скучающе. Вельможей этим был русский посол Карпов, посланный великим князем Московским сообща с юным