Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Мир вам, почтенные, – отважился наконец обратиться к поэтам юноша.

Те вскинули головы. Среди них было немало пожилых, уже убелённых сединами, но были и юнцы одного возраста с ним.

– Могу ли я предложить вам скромную трапезу, служители красноречия? – Мухаммадьяр протянул мужчинам блюдо со свежими ячменными лепёшками и бурдюк с кумысом. Нехитрую эту снедь он выпросил у матери, которая ни в чём не могла отказать своему последышу, дарованному им с мужем на старости лет Всевышним. А у голодных поэтов загорелись глаза. Запах тёплых лепёшек так маняще дразнил ноздри.

– Благодарим тебя, юноша, – отозвался самый старший. – Присаживайся и ты с нами.

Мухаммадьяр с готовностью опустился на протёртую до дыр кошму. Благородные мужи, хоть и были голодны, но на пищу сразу не набросились, прежде омыли руки и лица, полили друг другу колодезной воды, принесённой в кожаном торсуке. Они вознесли ладони к лицу, прочитали молитву и лишь после потянулись к душистому, мягкому хлебу. За трапезой и завязался разговор. Из беседы Мухаммадьяр, благоговейно внимавший учёным мужам, узнал, что многие из них начали свой путь из турецкой Кафы, откуда шёл караван. Одни стремились в Бухару в известную школу мудрости, другие в Ургенч. Самый почтенный из поэтов, увенчанный сединами, с глубокими морщинами на благородном лице возвестил, что по пути через государство Хорезм отстанет от каравана, чтобы продолжить свой путь до благословенного Герата.

– Я родом из тех мест. Хорасанские[101] земли влили в меня соки жизни, к ним я возвращаюсь и умирать.

Кто-то поднёс старцу чашу с кумысом, почтительно попросил:

– Расскажите о великом Алишере Навои, учитель, мы слышали, вы знали вашего земляка.

– Воистину так. – Старый поэт отпил глоток из чаши, отставил её в сторону и сложил руки на коленях, приступая к своему рассказу. По уверенному повороту его головы, силе голоса, с каким он начал речь, опытному глазу было заметно, что рассказ тот произносится не в первый раз. И, должно быть, слушатели, собравшиеся вокруг старца, внимали ему частенько, но смотрели в лицо рассказчика с таким волнительным уважением, словно не слышали вещи более занятной для ума.

– Кто не знает великого учителя Навои? Ведь он прославил страну Хорасан своим рождением. И хоть был Хорасан велик и известен повсюду, как колчан Аллаха, но только творения Навои вдохнули в него истинный дух. Наш учитель любил родную землю и всю жизнь прожил в Хорасане. В юности Аллах избрал ему в друзья будущего повелителя страны – Хусейна Бакару[102]. Когда Бакара достиг расцвета своего могущества и стал султаном, он утвердил Навои хранителем печати. Но столь высокий и почётный чин и благорасположение повелителя не давали покоя придворным, и свита султана вздумала наветами и несправедливыми нашёптываниями извести поэта. И однажды Хусейн Бакара поддался клевете придворных. Его ужалил стих Навои, в котором тот равнял высокого султана с простой чернью:

Своим рабам подобен ты во всём –

Во внешности и в существе своём.

Султан, озлобленный на клеветников, отослал бывшего друга в далёкий Астрабад. Там я и познакомился с нашим учителем и поэтом, чьим калямом в ту пору поистине водил Всевышний. Стихи, какие великий Навои зачитывал нам – его преданным мюридам, были подобны бесценным жемчужинам, алмазам и блистательным рубинам. Минул год изгнания, и однажды султан, славившийся как покровитель философов, пожелал найти зёрна мудрости в своём окружении. Повелитель созвал придворных и сказал: «Однажды охотник увидел газель, идущую в поле, прицелился и выстрелил в неё. Когда же подбежал ближе, увидел, что его стрела вошла в правую ногу животного и вышла через правое ухо. Повелеваю разгадать эту загадку, иначе всех глупцов предам мучительной смерти!» Испуганные придворные послали гонцов к Навои. Поэт посмеялся над недогадливостью придворных и ответил: «Должно быть, охотник выстрелил в тот момент, когда газель правой ногой чесала правое ухо». Вельможи с гордостью представили ответ султану, но тот, разгневавшись, закричал: «Подлые глупцы! Эту загадку мог разгадать только тот, кого вы оклеветали. И вы совершили преступление, выдали мудрость Алишера за свою!» Хорасанский господин повелел казнить интриганов, а Навои вновь приблизил ко двору, присвоив ему титул «Приближённый его Величества Султана». Минуло много лет с той поры, как великий Навои покинул этот бренный мир, и я один из немногих, кто знал его и поражался мудрости поэта. Уйдём мы, последние, в мир иной, останутся только книги и будут восхищать умы тех, кто придёт после нас.

Поэты облегчённо вздохнули, словно сбросили некую тяжесть с плеч, и оживлённо заговорили друг с другом. Кто-то читал наизусть любимые строки из творений Навои, другие внимали ему, третьи принимались спорить, кто был знаменитей – великий Навои или бессмертный Низами. Среди всех этих спорщиков мало отличался от них и сын суфия. Мухаммадьяр также отчаянно отстаивал своё мнение, старательно слушал и упоительно читал свои стихи нараспев, закрыв глаза и покачиваясь из стороны в сторону:

– Знай, справедливость громче славных битв

И выше догм, религий и молитв…

Пока стоят земля и небосвод,

Пусть благоденствует любой народ.

За чтением стихов и учёных споров настал черёд других рассказчиков. От них Мухаммадьяр узнал о тех, чьи творения прославляли далёкие земли и народы. Имена их и напевные строки бессмертных стихов растворялись в ночи, превращались в ореол над пылающим костром. Пытливые умы приходили в восхищение от прославленных имён – Асан Кайги, Казтуган Джирау, Аймаддат ир Дусмамбет[103]. Ближе к ночи вниманием утомившихся поэтов овладел неприметный юноша в ветхом чапане:

– Я принадлежу к племени огузов и о своём народе слагаю песни. Но вам расскажу о непревзойдённом Абдаллахе ибн Фарадже – моём учителе и певце всех огузов. Я поведаю вам песнь об удалом Думруле, сыне Духа-Коджи…

Поэты угомонились лишь глубокой ночью, когда весь стан во главе с караван-баши отошёл ко сну. Задумавшийся Мухаммадьяр вернулся в юрту отца. Старик не спал, мудрые его глаза взирали на сына:

– Отчего ты печален, Мухаммадьяр, чем заняты твои думы?

– Отец. – Юноша опустился перед стариком. – Позвольте мне отправиться с караваном. Я хочу учиться, повидать мир. Хочу побывать в великом Самарканде, в блистательном Герате, в Бухаре, сияющей, как купол ислама. Позвольте, отец!

Старик дрожащей рукой погладил бритую, склонённую голову сына:

– Видно, пришло это время. Птенцы не сидят всю жизнь в гнезде родителей, волчата не живут вечно в норе матери. Как я