Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

могу удерживать тебя, если ты спешишь познать мир? Как быть, если рвётся твоя душа увидеть совершенство и сравнить его с убожеством, если в твоих глазах вижу жажду познания, которую не могут удовлетворить ни эти старые книги, ни проезжающие купцы и странствующие дервиши? Иди, мой сын, иди с караваном, коли позвала тебя судьба. Я разбужу твою мать, чтобы она испекла в дорогу лепёшек и дала свои материнские наставления.

– Напутствуйте меня и вы, мой мудрый отец, – печально попросил Мухаммадьяр, поняв вдруг, что никогда больше не увидит своих родных, отца и мать.

Махмуд-хаджи улыбнулся:

– К чему тебе долгие наставления старика? Старики любят говорить много, но молодые мало внимают им. Скажу лишь одно: пусть твои дела направляет разум, мой сын, а душа будет свободна от зла! С чистой душой ты пришёл в этот мир, с чистой душой и покинь его.

И старик, скрывая слёзы, притянул юношу в свои объятья.

Глава 3

Ранним утром караван двинулся в путь на Сарайчик. Всё так же покрикивали погонщики и печально звенели бубенцы на поводьях величественных верблюдов. Они ступали медленно и бесшумно, словно плыли в дымке утреннего тумана. Ничего не изменилось в строгом и размеренном порядке, только во время этой стоянки с караваном слился ещё один человек – юноша на гнедом жеребце. В перемётной суме его лежали любимая книга и лепёшки, омытые слезами матери. Уходил караван по степной дороге, терялся средь холмов и ненадолго возникал на очередном пригорке. А люди у покинутого колодца смотрели вслед уходящим, и губы их беззвучно шептали молитвы и пожелания добраться странникам живыми и здоровыми до конца пути.

С того момента дни для Мухаммадьяра стали похожи один на другой: тоскливая, тяжёлая дорога и солнце, сжигавшее дотла. Одежда путников от пота и палящих лучей быстро превращалась в ветошь. Не было спасения от вездесущей пыли, которую сухой ветер бросал горстями в лицо. Даже накрученные на головы платки не могли спасти от этой напасти. Вскоре остался позади ногайский Сарайчик с развалинами былой роскоши и караван-сараями, где равнодушные баши представляли для ночлега узкие, грязные кельи с плетёными подстилками. Велики были некогда ордынские города. Цвели города среди степи, поражали садами, возникающими неожиданно среди великолепных строений, словно по волшебству. Славился и ногайский Сарайчик дворцами и богатыми домами. И караван-сараям в этом городе было не счесть числа. Гостеприимные постоялые дворы с длинными навесами над кормушками для животных, с набитыми на бесконечные стены железными кольцами, чтобы удобней было укрепить поводок своего четвероногого спутника, ушли в прошлое. Всё снёс своим смертоносным, разрушительным вихрем грозный Тимур.

Сарайчик не минула горькая чаша разорения: город надолго остался в развалинах. А когда стал возрождаться, оказалось, что в былом его могуществе и красоте уже отпала необходимость. Великий Шёлковый путь свернул с привычных дорог, опасаясь разбитых городов, заваленных трупами колодцев, и разбойных орд, вольно гулявших по Степи. Отвернул Шёлковый путь свой лик от Сарайчика, и город, подобно красавице, лишённой внимания повелителя, сник, побледнел и сделался непривлекателен. Лишь недавно караваны стали отваживаться идти этими дорогами, но терпели здесь одни потери. Они не встречали в редких степных городах должного приюта и успокоения усталым, измученным людям. Караван Али-ага был одним из этих отважных, который пробивал старый путь и надеялся, что ещё придёт былое процветание в эти края и не станут обходить люди стороной ногайские степи.

Мухаммадьяр думал, что в дороге развлечётся в беседах с поэтами. Но бедные мастера каляма едва передвигали ноги и ни у кого из них не возникало желания беседовать с любознательным юношей. На пятерых учёных мужей приходилось два ишака, на которых они передвигались попеременно, остальные же брели пешком, загребая пыль истоптанных дорог усталыми ногами. На третий день пути Мухаммадьяр, проезжая на своём жеребце вдоль каравана, обнаружил повозки с впряжёнными в них верблюдами. Возки были сплетены из прутьев и покрыты от палящего солнца цветистым тряпьём. В них ехали пленницы, предназначенные то ли для продажи, то ли для забавы богатых купцов. Мухаммадьяр невольно придержал коня около одного из верблюдов, где рядом с погонщиком с печальным видом сидела хрупкая девушка. Голова её была покрыта пыльным покрывалом, но оно не скрывало смуглое личико с большими раскосыми глазами и десятком косичек, чёрными змейками струившихся вдоль нежной щеки. Яркие шальвары обхватывали тонкие запястья ног, а из-под них высовывались босые ступни – маленькие и изящные, словно их изваял неведомый скульптор. Мухаммадьяр приладился к неспешному ходу верблюда, который тащил возок с невольницами, косил взглядом на девушку. Он задавался вопросом: «Кто она такая? Если рабыня, почему не едет со всеми в коробе? Если дочь погонщика, отчего взята в столь долгую и трудную дорогу?» Мухаммадьяр, не отрываясь, глядел на девушку, пытался привлечь её внимание. Но та и бровью не вела, предавалась своему безмолвному, печальному занятию – разглядыванию степной дороги.

Юноша едва дождался стоянки, чтобы попытаться подойти к девушке и заговорить с ней. Но на стоянке прислужники купца, которому принадлежали невольницы, раскинули лёгкий шатёр и увели туда пленниц, а с ними и девушку-возницу. Поэтам в этот день повезло: проезжая мимо кочующих юрт, они выменяли золочёную дощечку с искусно выписанным на ней текстом из Корана на маленького, жалобно блеющего ягнёнка. Теперь оживлённые мужи хлопотали больше всех караванных слуг, они разложили костёр и начали готовить ягнёнка. Вскоре мясо уже пеклось на углях, а поэты услаждали свой слух стихами и занимательными рассказами. Но Мухаммадьяра не было среди них. Юноша отрешённо жевал зачерствевшую лепёшку и бродил у войлочного шатра, где сокрыли от его глаз девушку. Неподалёку раскинулся белый шатёр самого караван-баши. Али-ага сделал в Сарайчике богатые припасы и теперь предавался пиршеству со своими попутчиками – торговцами. Смех и оживлённые разговоры доносились из его шатра. Отогнув полог, вынырнул худощавый прислужник и, прихрамывая, поспешил к соседнему шатру.

Мухаммадьяр присел на пригорке, словно опустился там полюбоваться закатом, но глаз от пристанища девушек не отводил. Наконец дрогнул полог и вслед за проворным прислужником показались четыре девушки. Прислужник хлопал в ладоши, поторапливал невольниц. Невольницы шли быстрыми, но мелкими шажками, опустив головы и прикрывшись покрывалами. Но в одной из них, в последней, Мухаммадьяр угадал ту, что похитила его покой. Не помня себя, юноша сбежал с пригорка и отправился вслед за девушками. На пороге белого шатра стоял сам караван-баши. Теперь самодовольный ага, властно упёршись руками в пышные бока, мало походил на того бедного и несчастного караванщика, испуганного невзгодами перехода от Хаджитархана