Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Если меж пальцев ушли наслаждения –

значит ушли.

Если могли мы терпеть унижения –

значит могли.

Если гнетёт нас любви тирания –

значит гнетёт.

Если терпение – значит терпенье…

Солнце взойдёт[97].

Но солнце для младшего сына хана Ибрагима так и не взошло. Неотвратимое время приближало не свободу и возвышение, а смерть. Осенью в Казанское ханство пришла весть, от которой замерли в мрачном недоумении дворец повелителя, весь город и страна: в Кашире внезапно скончался хан Абдул-Латыф.

Весть о смерти наследника сломила крепкую волю Мухаммад-Эмина. Всей его мудрости и рассудительности не хватало на то, чтобы обозреть это страшное решение Всемогущего Аллаха, столь жестоко обрывавшего династию великого Улу-Мухаммада. Повелитель вновь призвал во дворец сестру. После его смерти ханбика оставалась единственной продолжательницей рода казанских правителей. Гаухаршад, которую её правящие братья не единожды изгоняли из дворца, теперь восседала в ханском диване наряду с могущественнейшими карачи, и для неё ставили особый, широкий трон, украшенный бирюзой и жемчугами. И ещё более сильное возвышение высокородной ханбики произошло в день, когда измученный долгой болезнью хан Мухаммад-Эмин навсегда закрыл свои глаза[98].

Как только в Москве стало известно о смерти Мухаммад-Эмина, великий князь Василий объявил свою волю: он желал, чтобы казанцы, согласно договору, существовавшему между ними, приняли из его рук ханом тринадцатилетнего касимовца Шах-Али. Казанский диван отправил в Москву посольство за новым повелителем. Не так давно ханство потеряло прежнего улу-карачи – престарелого Шах-Юсупа, и в Москву впервые въезжал новый глава дивана Булат-Ширин. В начале весны в Москве в присутствии казанского посольства Шах-Али был провозглашён ханом великой Земли. В ту пору при московском дворе находилось и посольство Мухаммад-Гирея, которое добивалось трона для солтана Сагиба. Крымцы возмутились двуличию великого князя, прежде обещавшего ханство, и объявили протест, но Василий III не посчитал нужным оправдываться. Это дело уже свершилось.

Летом новый казанский хан Шах-Али вступил в Казань. Никогда ранее не видела страна подобного надругательства над собой. Им дали в правители ребёнка, мальчишку, не умевшего держать в руках клинок. К тому же юный хан напоминал своим видом отпрыска злого джинна. Толпы людей, вышедшие встречать повелителя, возмущённо роптали. Матери прятали за спины детей, которые тыкали пальцами в сторону уродца. Ропот этот и язвительный смех сопровождали Шах-Али до порога дворца, покорно ожидавшего нового властелина. Дух великой династии Улу-Мухаммада, оскорблённый видом преемника, воспарил над этими местами, чтобы не возвращаться никогда. Шёл 925 год хиджры[99].

Часть V

Глава 1

Приближение каравана слышалось издалека. Глухо звенели бубенцы, раздавались звонкие окрики погонщиков, нетерпеливо кричали ишаки, почуявшие близкую воду. Колодец, к которому устремились путники, словно вынырнул из-за очередного холма и открылся наконец вожделённым взорам. Около колодца в беспорядке ютились юрты кочевников, крытые потемневшим старым войлоком. Большие лохматые псы, вскинув умные головы, побежали встречать странников. Из жилищ выходили люди. Караван был виден уже весь. Верблюды важно шествовали один за другим, тяжёлые тюки свешивались с их горбов. Следом за ними, а временами и обгоняя неторопливый верблюжий ход, ехали путники на конях и осликах. Кто-то брёл пешком, доверившись своим ногам и крепкому посоху. Все эти люди, бедные и зажиточные, отправились в дальнюю дорогу каждый по своей надобности. Но эти нужды объединили их, заставили в пути доверить себя и личное имущество заботам охраны и чутью караван-баши. И людям, которые вышли встречать их, они представлялись одним целым, тем, что в бескрайней степи звалось коротко и просто – «караван».

Первым шёл опытный проводник, за ним предводитель вёл верблюда, – большого седого каранара. К караван-баши относились с большим почтением и звали Али-ага. Он бросил поводья и шагнул навстречу кочевникам, обратился к статному старику в ветхой, но опрятной одежде. Смуглое, морщинистое лицо кочевника в безукоризненно белой чалме словно озарялось особым светом. По виду старика нетрудно было угадать, что тот ведёт жизнь праведника.

– Приветствую всех и благословение вам, правоверный! Кто владеет этим колодцем?

Караванщик задал почтительный вопрос, заведомо зная ответ. У колодцев, выкопанных в древние времена по всем главным путям, не было хозяев, никто не владел этим достоянием, но каждый стремился сберечь его. По необходимости колодцы чистили, приводили в порядок, следили, чтобы воду не загрязняли трупами павших животных и прочими нечистотами, которые могли принести болезни или являлись «харам» – запретными в исламе.

Старик поклонился на приветствие и ответил должным образом:

– Приветствую и вас, правоверные. Не тяжёл ли был ваш путь, милостив ли к вам Всевышний? В этих местах проживаю я, названный отцом Махмудом, моя жена, сын, дочери и зятья мои. А колодец дан нам всем Аллахом Всемогущим, он, как река, что течёт по равнине, как родник, бьющий из-под камня. Кто приник к его водам, тот – владелец и благодарный гость! Становитесь станом на ночлег. Солнце клонится к закату, а впереди – на день пути – нет ни колодца, ни стойбища.

– И то верно, уважаемый Махмуд-хаджи, – отозвался караванщик, – места здесь стали глухими. С той поры, как крымский господин Менгли-Гирей, да упокой Аллах его душу, порушил Большую Орду, караванная дорога стала пересыхать, как ручей под палящим солнцем. А моё имя – Али-ага, так и зовите меня, несчастного, повстречавшегося на вашем пути…

Он проговорил свою речь с печалью, да и пошёл назад, к путникам, неожиданно зычным голосом призывая располагаться на ночлег. Погонщики сняли поклажу с верблюдов и отправились их поить. Никто из мужчин не спешил приникнуть к заветному питью, давали насытиться водой животным. Верблюды пили долго, опускали головы к выдолбленным поилкам, которые прислуга проворно наполняла доверху. Погонщики, не успевшие пробраться к колодцу первыми, покрикивали, торопили своих товарищей. Животные давно не пили, до сих пор каравану встречались лишь заброшенные, не пригодные для питья источники. Ту воду, что набрали в бурдюки ещё в Хаджитархане, берегли для людей, коней и ишаков, которые не могли так долго выдерживать жажды. Здесь же, у щедрого колодца, полного чистой, холодной воды, верблюды могли наполнить свои горбы. Но верблюдов было много и много погонщиков, торопивших друг друга. Каждый спешил напоить доверенное его заботам животное, а после заняться обыденными делами – раскинуть