Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Сагиба! Не давал Всевышний ему детей. Не было у него такого же сына – красивого, ловкого и приятного в обхождении. Всех жён и наложниц повелителя словно поразил рок бесплодия. Жили они в его гареме влекующие и яркие в своих нарядах, как цветущие по весне деревца. Но наступало лето и осыпался цвет, и не давал его красивый сад завязей и плодов. И великому хану казанскому, который прославился в народе славными битвами и блистательными победами и смог возвратить былой блеск и величие трону прадеда Улу-Мухаммада, становилось больно и горько. И страшно было от мысли, что уйдёт он с этой земли, так и не оставив живого следа, потомков, продолживших род его. Чтобы унять эту боль, повелитель принимался строить новые здания. Под его рукой, ценителя прекрасного, возводились величественные мечети, строгие медресе и ханаки, изящные имения. Ханский дворец украшался банями, фонтанами и водоёмами, садовыми уголками и прекрасными беседками. И другие творения создавал Мухаммад-Эмин. Под талантливым калямом повелителя рождались изящные рубаи и касыды, где воспевались просторы родных лугов и полей, красота лесов и могучих рек. И говорил казанский государь своим подданным:

– Всяк пишущий предстанет когда-нибудь пред очами Всевышнего. Но всё, что пишет рука его, – вечно!

Глава 12

А валиде тосковала и вспоминала о дочери. Много лет стремилась она к этой поездке, уговаривала мужа своего хана Менгли отпустить повидаться с детьми. Крымский повелитель хмурил брови, находил поводы, придумывал отговорки. И если бы не потребовалось отправить в Москву и Казань умного и влиятельного переговорщика, то никогда не увидала бы Нурсолтан детей и этих земель. И вот исполнились мечты матери, обняла она любимого сына Сатыйка, прижалась к груди Мухаммад-Эмина, а вот дочери рядом не оказалось. Произвела она её на свет в этом дворце в страшный день смерти отца Гаухаршад, родила в нескончаемых муках и страданиях. Пришла в мир её единственная дочь, чтобы терзать сердце матери до скончания века, словно и не уходили никогда жестокие муки. Валиде умела про них забывать, сколько дел и забот дал ей Всевышний. В государственных хлопотах, великих делах и стремлениях эту ноющую боль она отодвигала, скрывала от всех, даже от себя самой. Только меньше она не становилась!

Как ни хотелось крымской госпоже покидать Казань, но неумолимое время приближало час отъезда. Сейчас, на закате своей жизни, Нурсолтан в полной мере осознавала, как счастлива была здесь! И самыми светлыми и беззаботными оказались дни её замужества с Халилем. Она не раз посещала место последнего упокоения хана. Усыпальница казанских правителей встречала её тишиной, лишь изредка нарушаемой быстрым полётом птиц, свивших гнёзда под куполом величественного строения Хан-Джами. Нурсолтан подолгу замирала у каменных надгробий. Гладила ладонями узоры, которые вытесали руки искусных камнерезов. Затейливо выписанные имена повелителей украшали дорогие камни – кроваво-красные рубины, зелёные изумруды, тёмно-синие сапфиры, золотистые топазы. Но ханы, лежавшие под каменными плитами, были равнодушны к блеску бесценных сокровищ. Не трогали их души занавеси из золотой парчи, бархатные покрывала, расшитые жемчугом и богатой вышивкой. Мирно покоились они рядом, оставив свои разногласия и ненависть в людском мире. Нурсолтан остановилась у плиты, под которой покоился Ибрагим, повела с ним безмолвный разговор:

«Думала ли я, мой покойный супруг, что любовь, казавшаяся вечной и огромной, как сама Вселенная, станет тяготить и мучить меня? Нет в моём сердце того огня, что не давал расцвести нашему счастью. Утихла любовь к Менгли, растворилась, как драгоценный напиток бесследно растворяется в необъятных водах моря, как дым развевается на ветру. Ушла любовь, и осталась тоска. Тоска по родному дому, по Казани, по детям. Боль оттого, что единственная дочь так и не допускает мать до своего сердца. Ах! Ибрагим, если бы развеялись тучи непонимания, что нависли над нами, я бы прижала Гаухаршад к своей груди, взяла её боль! Но дочь упряма и непокорна, как и ты, великий хан! Она во всём похожа на тебя, Ибрагим…»

Валиде покидала Хан-Джами, и покой воцарялся в душе. Казалось, что давно ушедшие люди, с которыми госпожу связывали узы брака, выслушав, прощали её ошибки, понимали смятение и печаль. Они были безмолвны, эти роскошные, белокаменные усыпальницы, но она умела говорить с ними, умела и слушать.

Перед отъездом Нурсолтан отправилась в ханские мастерские. Ещё по приезде заказала она местным мастерицам расшить чадры. Покрывала с глухой чёрной сеткой она привезла из Бахчисарая, но желала, чтобы Казанская Земля украсила их, вдохнула в плотный шёлк жизнь лёгких и изящных, как песня, узоров. Заказ госпожи уже ожидал свою владелицу. Нурсолтан обходила ряд развешанных покрывал, восхищаясь мастерством искусных вышивальщиц. По тёмно-зелёному шёлку вился узор цвета первой нежной зелени с вкраплениями белоснежных цветов, расшитых жемчугом. По излюбленному валиде голубому шёлку прошлась серебряная канитель, а к ней бадахшанский лазурит. Тот самый драгоценный лазурит, который считался священным и добывался только в одном месте мира, – среди труднодоступных гор Восточного Гиндукуша на копях Сары-Санги[86]. А фиолетовой чадре пришлось по вкусу золотое шитьё, нежно-розовые кораллы и гурмыжское зерно. Нурсолтан любовалась узорами, умелому сочетанию цветов, волшебными переливами камней. Знала: не один месяц будут украшать её наряды труд казанских мастериц. И в далёком Бахчисарае крымской госпоже будет не так одиноко, когда укроется она под чадрой, хранящей тепло и любовь женщин с берегов Итиля.

В эти дни валиде наконец собралась поговорить с сыном по душам. Не о поэзии, не о творениях белокаменных, а о том, что казалось невесомым, но било больней и смертельней всего. Заговорила Нурсолтан об отношениях между Москвой и Казанью. Старший сын её слова выслушал со вниманием, привычно перебирал чётки, скользил таким родным взглядом по взволнованному лицу матери. А Нурсолтан впервые не могла выстроить свою речь стройной и красивой, говорила сумбурно, торопилась выплеснуть то, что копилось на сердце годами, то, чем жила ещё в прежние времена:

– Послушай, сын мой, и в речах этих прими часть души моей. Поверь помыслам матери, ибо наставляют они на путь добра и истины. Удел твоего отца дорог и мне, Эмин, в нём осталась половина моей жизни, и не отнять этой части, не забрать с собой в Крым. Болит сердце моё, когда вижу около тебя эмиров злоречивых и корыстолюбивых. Их деяниями чёрными, их молитвами изгоняли тебя однажды из удела отца. И брата твоего младшего, Абдул-Латыфа, сгубили их наветы подлые! Не связывай, сынок, надежды свои с карачи, не смотри на них. Обороти взор к тому, кого исконно врагом считал – к князю Василию. Сделай