Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

первой жены хана Ибрагима. Может, сейчас, после горьких дорожных раздумий, хотела бы она, чтобы сын давней соперницы не оказался крещён. Чтобы Казань, помнившая и чтившая правителей из рода Улу-Мухаммада, знала бы, что проживает в пределах Московии ещё один наследник – сын Ибрагимов. Но более не было на свете прежнего солтана Худай-Кула. Волею великого князя Московского сын хана Ибрагима и Фатимы-ханум потерял все права на трон казанский, предавшись христианскому кресту. Уже давно Худай-Кул стал Петром Ибрагимовичем, и ничего родного сердцу не увидела крымская валиде в человеке, приветствовавшем её.

Она улыбалась, отвечала на почтительные, радушные речи, а у самой замирало сердце от одной только мысли: её любимый сынок Сатыйк жил во власти московского князя. Не пожелает ли русский государь сотворить и с ним дело, угодное христианскому Богу? Мысли эти не покидали Нурсолтан ни во время многолюдного приёма, ни среди многоречивых бояр. А как только осталась она с глазу на глаз с великим князем Московским, то вопросила Василия III со всей болью сердца материнского:

– Отчего же, государь, не видят глаза мои сына Абдул-Латыфа? Неужто и по сей день держишь ты его в сырой темнице? Неужто слова и письма твои о том, что сын мой правит городом Юрьевым, лишь лукавство твоё и обман?

– Великая госпожа! – Василий даже всплеснул руками, всем видом показывая, как он возмущён недоверием крымской валиде. – Сын ваш – хан Латыф правит Юрьевым более года, в письмах моих нет и слова лукавства. Да он и сам вам отписывал!

– Писал. – Опустила глаза Нурсолтан.

А сердце всё равно билось, ощущало тревогу или предчувствовало беду скорую и неминучую. Если бы могла она забрать сына в Казань или с собой в Крым, тогда бы и успокоилась истерзанная душа. В местах, где Сатыйка заставляли страдать и мучиться, любой богатый терем, любое житьё неволей покажется. Везде будет ощущать он сырые стены темницы. Что с того, что стены эти расширились, разошлись до самых московских границ, а душа, как и прежде, бьётся пленённой птицей в клетке.

Выводя госпожу из тяжких раздумий, великий князь продолжал:

– Прихворнул хан Латыф, прислали грамоту с его двора, простыл на охоте. Но беды в том большой нет, как только оправится, прибудет прямо к моему двору! А нам, великая ханша, о другом вашем сыне поговорить надобно, о том, кто правит нынче на престоле отца своего – в Казани.

Василий III пробудился на рассвете. Лежал в сумрачной опочивальне один, великая княгиня Соломония отбыла на молебен в Троицкий монастырь. Давно ездила супруга по знаменитым монастырям да обителям, ходила пешком в пустошь к святому отшельнику. И везде молила княгиня об одном: дать ей ребёнка, наследника. Шёл седьмой год её замужества, но не спешил господь даровать дочери рода Сабуровых желанного плода. Мысль об этой общей их беде промелькнула в голове великого князя, да и ускользнула, сокрылась за другими, повседневными. Он поднялся с высокой постели тяжело, перекрестился на образа, хотел кликнуть постельничего, да передумал. Сам поплескался прохладной водой, обтёр лицо расшитой красными петухами ширинкой. Ширинку вышивала собственными руками Соломония, сама и дарила её мужу. Василий вспомнил о княгине и поёжился зябко: не хватало ему в эти дни женского тепла и ласки. Крымская ханша, что прибыла к его двору, привезла с собой много прекрасных дев. Басурманские эти девки так и мелькали перед взором великого князя, попадались ему во дворе, а то и в светлицах. Нездешней красотой веяло от их гибких фигур, развевающихся тонких покрывал, от подведённых сурьмой горящих глаз, от аромата амбры, незримой волной тянувшейся за ними.

Ханша даровала ему много богатых даров. Были среди них и ковры ширванские, и драгоценное оружие, и дорогие чаши, но не было среди тех даров красавицы-полонянки. Ханша не посмела оскорбить таким подарком его православное смирение, и он не смог бы принять столь греховного подношения. Но отчего ж тогда так сладко замирало сердце, когда эти бесовские отродья, привычно кланяясь, пробегали мимо него, шуршали шёлком одежд и скрывали за покрывалами соблазны мужской плоти. Василий испил крепкого кваса из дубового бочонка и громко крякнул. Деревянный, вырезанный уточкой ковшик скользнул назад, в пенистое квасное озерко. Скрипнула низкая дверца, лохматая голова постельничего Данилы просунулась в приоткрытую щель. Хриплым от сна голосом постельничий спросил:

– Пожалуете одеваться, батюшка великий князь?

– Долго спишь, – с недовольством промолвил Василий. – Не слышно ли каких вестей из Юрьева? Не оклемался ли хан Латыф от своих болезней, некстати он ныне приболел! Нам через него на матушку его действовать надобно. Увидит сына ханша, растопится её сердце, станет она со вниманием слушать речи мои. А нужен нам крепкий мир с Казанью, нельзя нам с ними воевать, не до татар нынче. Псков надо брать под свою руку, Смоленск, от литовцев обороняться.

Великий князь перечислял все свои заботы, а постельничий Данила, слушал, кивал льняной головой, помогая государю надеть богатый терлик, суконные порты и красные сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Не впервой было постельничему выслушивать государственные речи князя Василия. Правитель говорил с ним подолгу, не требовал ни ответа, ни участия, словно высказав все свои мысли и задумки безмолвному постельничему, выстраивал в голове ровную, как стрела, цепь своих действий. А как выходил из опочивальни, призывал великий князь свитских, ближних бояр и раздавал указания. И летели задумки княжеские быстрыми всадниками в дальние города Московии, и шли войсками пешими да конными на непокорных и бунтующих.

Поутру следующего дня аудиенции московского государя испросил крымский бакши. Личный секретарь валиде доложил, что госпожа Нурсолтан не в силах дожидаться приезда сына и желает отправиться в Юрьев немедленно. Василий III решением крымской госпожи остался недоволен, но возразить не посмел. Однако он не преминул продиктовать свою волю: князь вышел провожать ханшу на широкое крыльцо и с радушной улыбкой проговорил:

– Не задержись в Юрьеве, великая госпожа! Оттуда сразу и поспешай в Казань. Осень в наших местах, не в пример крымской, ранняя и быстрая. Как зарядят дожди, размокнут все дороги, нельзя будет добраться до ханства. А с Латыфом увидишься ещё, государыня, на обратном пути. Мы для тебя, великая ханша, будем беречь твоего сына, как зеницу ока. Как оправится, заберу его к себе в Москву, пусть у меня дожидается твоего приезда…

За словами московского князя услышала Нурсолтан и скрытую угрозу, и жёсткую волю. Для неё речи Василия были открыты, а в них прочитала одно: не привезёшь вечного мира с Казанью, ханша, не видать тебе более сына Латыфа.

И