Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

врага другом и братом добрым, потому как только князю урусов под силу заставить властолюбивых эмиров слушаться тебя и почитать как повелителя и владыку. Проси у Москвы не малого, не долгого мира, а проси мира вечного! Покайся перед Василием в грехах своих за то, что бил его войско и ходил на московские города. Василий твоё покаяние примет, ему не с руки воевать сейчас с Казанью. А заключишь добрый, крепкий мир, и отступятся враги твои тайные, разойдутся, как туман сырой под лучами солнечными. И брату твоему младшему, крови родной, будет легче жить в земле урусов, будет мирно править он Юрьевом. Любя тебя, государь московский и Латыфа полюбит, как брата своего названного!

Речи матери лились, заполняли душу казанского хана. Во многом он думал так же, как и сама валиде, и слова Нурсолтан убеждали его в правильности избранного пути. Он уже встал на дорогу переговоров с великим князем Василием III. Два года назад исполнил требование московского господина и освободил русский полон, взятый в последних разгромных битвах. Через крымскую госпожу, с которой были давние, добрые отношения ещё у отца нынешнего князя – Ивана, ему следовало и дальше крепить мир с урусами. Не сам ли Всевышний прислал ему мать с её доброй миссией? Он заглядывал в будущее гораздо дальше слепых в своей сиюминутной корысти вельмож. Не заключи он крепкого мира сейчас, поведи себя строптиво, отправь воинов в воровские набеги на земли урусов, и Москва подымется над Казанью. Пойдёт тогда Русь на ханство, как медведь на рогатину, а силы сломить того медведя у казанцев давно уж нет.

Мухаммад-Эмин обратил строгий, задумчивый лик к матери. Нурсолтан стояла перед ним, сложив руки на груди, с мольбой глядела на сына, словно наблюдала за мыслями, мятущимися в его голове. Казанский хан шагнул к матери, обнял её, как не обнимал давно. Объятия сына были надёжны и покойны, валиде вечно стояла бы так, положив голову на плечо Мухаммад-Эмина. Даже с её любимцем Абдул-Латыфом не было ей так покойно, а о дочери, которая так и осталась чужой, Нурсолтан в эти мгновения старалась не думать. Две боли было у неё, две любви – Абдул-Латыф и Мухаммад-Эмин.

– Не бойтесь, мама, – тихо говорил повелитель, – я сделаю всё так, как хотите вы. Мы вместе победим наших врагов. О трон Казани не обопрётся чужая нога, поверьте, моя валиде…

Глава 13

Гаухаршад погоняла коня. Мчалась так, что вихрь пыли завивался столбом, заставлял задыхаться мангытов, мчавшихся за ней. Казанские ворота были распахнуты широко, радушно. По перекинутому через ров деревянному мосту одногорбый верблюд тянул волокуши с брёвнами. Всадница пронеслась стрелой, едва не сбив с ног погонщика, лениво помахивающего камчой. Погонщик закричал сердито, замахал руками и отскочил теперь уж сам. Лишь его глаза испуганно поглядывали из-за массивного горба верблюда за свирепыми воинами, проносившимися следом. Простучали глухой дробью конские копыта по дереву моста, мелькнул перед глазами лошадиный оскал, с клочьями пены летящей во все стороны, взметнулись и опали косматые гривы – и исчезли всадники, словно их и не было.

Гаухаршад бросила коня на Ханском дворе, кинула поводья подбежавшему конюху и поспешила по лестницам и через вереницу бесконечных зал. Но роскошные залы, застывшие в красоте голубых мозаик, зелёных узоров, мраморных водоёмов и фонтанов, были пусты. Тишиной встретила и приёмная хана. Страж, которого госпожа своей стремительностью вывела из полудрёмы, указал на сад. Гаухаршад поспешила через внутренний дворик и оказалась в тенистом уголке, зацвётшем в эту позднюю весну особенно буйно. По посыпанным песком аллеям гуляли нарядные вельможи, приближённые повелителя. В беседках предавались философским измышлениям придворные мудрецы, звездочёты и поэты. Их калямы поскрипывали, нанося на бумагу очередную мудрость, которую изрекали уста. Женщина не задерживалась нигде и не отвечала на поклоны и почтительные приветствия придворных. Она так торопилась увидеть Мухаммад-Эмина, что не замечала удивлённых взглядов царедворцев, никогда не видевших блистательную сестру хана в столь растрёпанном виде. На повороте одной из дорожек Гаухаршад спугнула стаю важно шествующих павлинов. Испуганный самец с красивым бирюзовым хохолком вскрикнул протяжно и тоскливо и торопливо побежал по молодой траве, позабыв сложить роскошный хвост. Невзрачные самки устремились за ним, спешили убежать от суматохи, которая была так непривычна для сада уединения и созерцания. Лишь увидев брата, появившегося на соседней аллее, Гаухаршад заставила себя остановиться. Она отдышалась, поправила покрывало и внезапно смутилась, устыдилась запылённых одежд, пропахших едким конским потом. А Мухаммад-Эмин шёл по дорожке, заложив руки за спину, и любовался цветением огненных тюльпанов, чьи луковки были присланы в дар из Крыма. Повелитель удивился нежданному появлению сестры, посмотрел на неё строго, осуждающе:

– Что привело тебя во дворец, Гаухаршад? Ты не пожелала ответить ни на одно моё приглашение и не являлась ко двору всю зиму!

Она поклонилась нарочито медленно, собиралась с мыслями, а они стремились выплеснуться на могущественного брата необузданными словами. Только ханбика должна была облечь их в доступные речи и объяснить горячее желание, приведшее её в Казань. Но все слова куда-то исчезли, осталась одна назойливая мысль, буравившая молодую женщину: «Где же мама? Почему я не вижу крымскую валиде?»

Брат был прав: на все приглашения Мухаммад-Эмина увидеться с матерью она отвечала отказом, а когда повелитель стал особо настойчив и вовсе отмалчивалась. Далёкие обиды на валиде бушевали и не утихали в её сердце. Гаухаршад даже бежала из собственного имения, только бы не встретиться с матерью, не видеть вновь превосходства Нурсолтан, необъяснимой власти над мужчинами, которые становились в присутствии её матери безмолвными истуканами. Для Гаухаршад время остановилось там, в далёком крымском прошлом. Ей не приходило на ум, что женская красота матери могла поблекнуть с годами, а неумолимая старость унести былое очарование. Ханбика прожила всю зиму в полной уверенности, что не встретится с матерью никогда. Но два дня назад, когда её управляющий вернулся из Казани и сообщил, что крымская госпожа собирается отбыть в Москву, что-то перевернулось в душе молодой женщины. Часами она сидела в полной неподвижности, уставившись в одну точку, и не желала ни с кем вести речей. А сегодня на рассвете, словно невидимая сила столкнула ханскую дочь с ложа. Она бросилась в конюшню, сама запрягла любимого жеребца. Телохранители, разбуженные охраной, бежали вслед за ней. А Гаухаршад не могла ни говорить, ни приказывать, непонятная сила, будто на крыльях, несла её в Казань. Это дочь спешила к матери, чтобы выплакать на её груди свою несчастную судьбу, чтобы только ей одной признаться, как холодно