Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Я хотела проводить госпожу Нурсолтан, – наконец произнесла ханбика. – Хочу увидеть нашу мать.

– Но вы опоздали, Гаухаршад. – Мухаммад-Эмин отвернулся и пошёл дальше по дорожкам. Она брела за ним следом, до конца ещё не понимая, что означали его равнодушные слова. Но сердце поняло вперёд затуманенного волнением сознания, и слёзы закипели в уголках глаз и побежали по щекам. «Она уехала, – плакала душа, – и я больше никогда не увижу своей матери! Я никогда не скажу ей того, что хотела сказать. Почему же материнское сердце не услышало моих страданий, почему не поспешило утешить свою дочь?»

Мухаммад-Эмин обернулся к ней. Слёзы сестры озадачили, а вскоре и растрогали его. Он покачал головой, проговорил устало:

– Пойдёмте со мной, ханбика, валиде Нурсолтан кое-что оставила для вас.

Гаухаршад очнулась, поторопилась за повелителем. В сердце теплилась надежда. Должно быть, мать оставила ей письмо, тёплое наставление, которое Гаухаршад будет беречь, хранить и читать ночами, впитывая истерзанной душой слова любви и понимания. Оказавшись в приёмной, ханбика даже зажмурилась, как маленькая девочка, ожидавшая чудесного подарка.

– Возьми, Гаухаршад, – Мухаммад-Эмин сунул в руки сестры бархатный футляр. Ханбика медленно раскрыла глаза. В футляре лежали серьги, дорогие, красивые, ещё одна изящная безделушка, каких у Гаухаршад была тысяча.

– А… письмо? – хрипло вопросила она.

– Письма нет, – несколько удивлённый, отвечал Мухаммад-Эмин.

Гаухаршад засмеялась, сначала тихо, недоверчиво, а после с истеричным криком. Она швырнула в угол украшение, уставилась на хана непримиримым взглядом:

– Я ненавижу её! Ненавижу эту женщину, она сделала пустой мою жизнь!

Жгучая пощёчина ожгла щёку. Гаухаршад ухватилась за пылающее лицо, затравленным взором смотрела во взбешённые глаза повелителя:

– Вы можете убить меня, брат, но я никогда не откажусь от своих слов. Наша мать – чудовище! Она презирает меня, но и я отвечаю ей презрением! О, если даже океан обрушится на мою голову, ему не смыть, не затушить моей ненависти!

– Замолчите, ханбика! – Мухаммад-Эмин тяжело дышал, глядя на рыдавшую сестру. В глубине души у него теплилась жалость к молодой женщине. Что бы она ни кричала, что бы ни говорила в порыве гордости и досады, чутким сердцем он видел: Гаухаршад любит свою мать, но скрывает эти чувства от всех, даже от самой себя. В ней по сей день бушевала неудовлетворённость маленькой девочки, недополучившей материнского тепла и ласки, тоска ребёнка, которого признавали, но никогда не любили.

– Вам лучше отправиться в бани, – глухо произнёс хан. – Ваш грязный вид внушает отвращение, высокородная ханбика.

Она усмехнулась тяжело, почти по-мужски:

– О повелитель, водами сотен бань не смыть грязи, в какую бросила меня блистательная валиде. Она отвернулась от меня ещё при рождении, она позабыла дать дочери самое главное приданое – свою любовь.

– Мне тяжело слушать ваши несправедливые речи, Гаухаршад. Пусть нас рассудит Всевышний, только ему одному по силам разобраться в хитросплетениях наших судеб. Я прикажу приготовить для вас покои, вы отдохнёте с дороги, а после отправляйтесь в своё имение. Мне не хотелось бы видеть вас в ближайшее время, ваша душа пропитана ядом, я не хочу отравиться вашей злостью, сестра. И помните, ханбика, недаром говорят мудрые, те, что собирали крупицы мудрости веками: «Тот, чья злоба не имеет границ, тот, кто обвит ею, как повиликой, скоро приведёт сам себя туда, куда хотел бы втолкнуть его только злейший враг!» Прощайте, сестра.

Мягко стукнули створки дверей, а Гаухаршад так и не шевельнулась. Сердце её было пусто, казалось, в нём иссякли все соки жизни, питавшие молодую женщину. Она медленно шагнула к большому зеркалу – драгоценному дару венецианских купцов. Из зеркала на неё глядело осунувшееся лицо с лихорадочно горевшими глазами, волосы были растрёпаны и спутаны в бешеной скачке и метаниях по дворцу в поисках матери. Нурсолтан пришла в её жизнь мимолётным видением и исчезла навсегда, оставив за собой лишь пустоту и горечь.

– Прощайте, мама, – прошептали пересохшие губы. – Что мне слова брата, окружившего себя сворой празднословных болтунов. Он видит в их словах мудрость, но не видит души собственной сестры. Пусть будет так, пусть наши дела судит Всевышний, а я больше не желаю вспоминать о вас, мама. Никогда! И всё, что было дорого для вас, будет чуждо для меня, навсегда[87]…

Глава 14

В начале года 1512-го от Рождества Христова в Москву прибыло казанское посольство во главе с сеидом Шах Хусейном. Целью Казани было заключение вечного мира. Послов в Москве приняли с большими почестями. Крымской госпожой Нурсолтан была подготовлена надёжная почва для переговоров, и новый казанский сеид ощущал это во всём. По просьбе Мухаммад-Эмина государь московский направил в Казань своего верного, приближённого боярина Ивана Челяднина. Ему, доверенному лицу князя, казанский хан лишь для ушей Василия III донёс об истинных причинах своего бунта против Москвы. Боярин Челяднин уверил великого князя, что Мухаммад-Эмин более не предаст своих союзников, и он искренне желает заключения мира. Договор был подписан, и, казалось, за этим наступали годы процветания и мирного благоденствия. Но Всемогущий Аллах рассудил иначе.

Уже летом следующего года сыновья крымского хана Менгли-Гирея ослушались своего стареющего отца и напали на земли Московской Руси. В ответ разгневанный князь Василий приказал бросить в темницу хана Абдул-Латыфа. Жертва дворцовых интриг, сделавшаяся на долгие годы заложником в руках князей Московских, Абдул-Латыф вновь познал все тяготы заточения. И сколько молитв ни возносила к небесам его несчастная мать Нурсолтан, сколько ни требовали его освобождения Бахчисарай и Истанбул, участь опального хана не смягчалась.

А сеид Шах-Хусейн вернулся в Казань с желанным договором. На ханский диван, где собрались карачи, знатнейшие тарханы, прославленные огланы и сам повелитель Мухаммад-Эмин, сеид подобно тончайшему кувшину из драгоценного фарфора внёс фирман о вечном мире.

– Теперь московский господин откроет пути торговли для наших купцов, – мечтательно произнёс улу-карачи Шах-Юсуп. – Торговцы ожидают, когда можно будет отправиться за северными мехами, на базарах Казани ощущается их нехватка.

Повелитель словам Шах-Юсупа не удивился, знал, что род Ширинов издавна наживался на торговле мехами. Может, оттого отец нынешнего улу-карачи, казнённый эмир Кель-Ахмед, так долго держался за союз с московитами? Карачи передавали грамоту из рук в руки, разглядывали вислую восковую печать, вглядывались в ровные строки. Один лишь эмир из рода Аргын не взглянул на фирман, с презрением оглядел радостно-возбуждённые лица вельмож и