Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Глава 11

Снег за окном полетел белыми мухами. Поначалу он кружился и пританцовывал на месте, покрывая промёрзшую землю. А после поднялся ветер, и снег сделался злым, застучал по крышам и окнам колкой, сухой крупой. В столь ненастную погоду, несмотря на разгар дня, народа на улице не было. Если только изредка промчится по неотложным делам всадник или одинокий ремесленник поспешит в мастерскую, прикрывшись от разыгравшейся вьюги башлыком.

Валиде Нурсолтан не могла оторвать взгляда от печальной картины. Вот и раскинулась перед её взором долгожданная Казань. Узнавали её глаза соборную мечеть с торчавшими, как иглы, минаретами, за их шпили цеплялось свинцовое низкое небо. Взволнованный взор примечал и ханаку, которую когда-то возвели под присмотром солтана Халиля. Тогда она была рядом с первым мужем, и никто более неё не заботился об этом богоугодном строении. Она собирала мастеров, следила за их работами, примечала все неполадки. Да и в ханском книгохранилище осталась память о бывшей казанской госпоже. Библиотека, собранная её стараниями, процветала и сейчас. Нурсолтан обрадовалась, когда нашла в этом красивом зале со сводчатыми потолками и расписными стенами прежнего хранителя. Когда она покидала Казань, Муса-ага был полон жизненных сил, теперь же её встретил старик, согбенный тяжестью своих лет. Но, как и прежде, он помнил, в каком сундуке хранилась какая книга, и когда великая госпожа Нурсолтан доверила это сокровище его заботам. Она знала дворец казанских повелителей до каждого его закоулочка, от обширных галерей до полутёмных переходов, освещаемых лишь большими медными светильниками на высоких ножках. И дворец помнил её. Когда она прикасалась к старым стенам, Нурсолтан казалось, что камень отвечал ей и возвращал видение далёких лет, когда она, молодая и красивая, шла по этим коридорам, едва касаясь стен летящим вослед покрывалом. То были времена, когда в Казани правил её тонко чувствовавший, несчастный муж – хан Халиль, а после второй супруг – властный и жестокий Ибрагим. Их останки покоились недалеко от дворца в четырёхугольной тюрбе. Крыша, покрытая каменными узорами, прикрывала последнее пристанище казанских повелителей подобно огромной драгоценной тюбетейке. Не одно поколение искусных резчиков трудилось над этим строением. Приложили свои руки и казанские мастера, и пленные резчики по камню, добытые силой оружия в чужеземных странах и доставленные служить в ханских мастерских.

Она порадовалась стремлениям старшего сына воссоздать в столице прекрасные здания. Хан Мухаммад-Эмин спешил собрать со всей Земли Казанской лучших мастеров. Засылал управляющих на невольничий базар выискивать среди живого товара не луноликих дев, а именитых каменщиков, плотников, умелых резчиков, зодчих. На озере Кабан стараниями казанского повелителя ожил и разросся малый загородный дворец. Его ажурные постройки поразили взор крымской госпожи даже в это не лучшее время, когда в саду стояли голые деревья, раскорячившись мокрыми, тёмными сучьями, а земля была ещё черна и непривлекательна. И сам двор Мухаммад-Эмина живо напомнил валиде свиту хана Халиля. Её сын приблизил к себе поэтов, музыкантов, мастеров художественной росписи, изящных каллиграфов, умевших своим калямом творить чудеса и создавать бесценные по красоте книги. В Казани процветали медресе, и шакирды, ищущие зерно знаний, съезжались в эти стены не только со всего ханства, но и из дальних улусов и стран. По всей Казанской земле разрастались суфийские братства. Знаменитые суфии селились в больших аулах, даружных городах и повсюду открывали свои мектебе[84].

В первый же день прибытия Нурсолтан в Казань старший сын послал к матери известного во всём арабском мире певца Гуляма Шади Гуди[85].

Мухаммад-Эмин сладкоголосого певца отправил с почтительными словами, раскрывшими перед матерью тонкую, поэтическую душу сына.

– Примите, валиде, мой дар. Музыка и песня для некоторых людей лишь опахало, что навевает желанную прохладу, для других она – пища. Для вас же, моя дорогая мама, пусть она станет лекарством, изгоняющим печаль и боль из души.

Этот певец, который прославился подобно неподражаемому соловью, оказался бесценным подарком. Гулям Шади Гуди тешил слух Нурсолтан волшебными напевами всю долгую зиму, пока она проживала в столице Казанского ханства. Помогал забыть об ещё одной, скрытой боли её сердца – строптивой дочери. Гаухаршад не пожелала встретиться со своей матерью. По слухам, она умчалась в одно из самых дальних поместий, словно опасалась, что Нурсолтан, не выдержав разлуки, отправится к ней сама. Тая свою тоску, валиде расспрашивала сына о дочери, он отвечал с неохотой. Последние годы отношения повелителя с высокородной сестрой покрылись льдом отчуждения и непонимания. Мухаммад-Эмину доносили о вольном образе жизни, какой вела вдовствующая ханбика, о том, как часто сестра могла отвергать правила, которым должна была следовать порядочная мусульманская женщина. Он угадывал, как много ещё Гаухаршад скрывала за закрытыми воротами своих поместий, и что прятала в уголках своей души. Властная ханбика, рождённая для хитроумных интриг и стремлений строить судьбы подданных по своему усмотрению, не удивила бы его очередным заговором. Несмотря на эти мысли, повелитель закрывал глаза на выходки младшей сестры, сожалел лишь о вырванном когда-то Гаухаршад обещании не устраивать её браков. Если бы он выдал строптивую ханбику за одного из верноподданных эмиров, то поведение сестры стало бы заботой её высокопоставленного мужа. А ныне он сам не мог понять, как заставить Гаухаршад прибыть в столицу и припасть к ногам их матери. Ведь не тащить же ханскую дочь через все подвластные земли под охраной свирепых стражей!

А пока, стремясь отвлечь крымскую валиде от тяжких дум, повелитель устраивал для неё приёмы, ханские охоты и бесчисленные развлечения. Сам Мухаммад-Эмин являлся на них с гостем – крымским солтаном. Сагиб-Гирей своей почтительностью, вежливыми манерами, приятной внешностью и лёгким нравом покорил сердце повелителя. Сорокалетний хан украдкой любовался статью юного солтана, державшегося на коне с завидным умением, словно он был рождён со стременами в ногах и с уздой в руках. Восхищался его меткостью и удалью в охотничьем деле, быстрой сноровке в джигитовке. Да и в деле прекрасных искусств солтан сумел поразить Мухаммад-Эмина. Как оказалось, Сагиб-Гирей одинаково хорошо владел игрой на бубне и курае. Он умел зажечь весёлой песней сердце повелителя и его гостей, выжимал слезу печальными напевами, пришедшими ещё из колыбели всех татарских ханств – из самой Золотой Орды. Ах, какой острой болью заходилось сердце хана Мухаммад-Эмина при взгляде на