Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

В последний, третий день крымская госпожа призвала невольницу Тансылу. Длиннобровая, круглолицая Тансылу принесла с собой саз, и Нурсолтан попросила её сыграть. Тоненькая девушка, казавшаяся в просторном, жёлтом кулмэке хрупким, изящным цветком, устроилась в ногах крымской госпожи. Её влажные газельи глаза вскинулись на Нурсолтан, и когда та ласково улыбнулась ей, закивала в ответ головой, увенчанной шапочкой с длинным пушистым пером. Султанчик пера склонился, затрепетал на лёгком сквозняке нежными невесомыми пёрышками, длинные пальцы девушки коснулись струн, извлекая из них долгий, томящий душу звук. И заметались пальцы по струнам, казалось, едва касаясь их, заплясали в такт пёрышки на шапочке, словно вторили волшебным звукам музыки.

Нурсолтан прикрыла глаза, откинулась на широкую спинку походного трона. В звуках знакомой музыки слышалось валиде дыхание степи, в которой она родилась, и виделись стены прекрасного города, в котором провела пятнадцать лет. В этом городе великая ханша была трижды счастлива, когда на белый свет рождались её дети. Мухаммад-Эмин стал могущественным и сильным правителем Казанской Земли. О любимце Сатыйке по сей день плакало материнское сердце. А вот единственная дочь Гаухаршад навсегда осталась чужой для неё.

О ком из них она думала больше всего? О старшем сыне, родившемся от страшного насилия, или о дочери, которая пришла в этот мир со смертью своего отца, а может, о младшем сыне, об Абдул-Латыфе, из-за которого подвергалась ещё большему испытанию – насилию души. Канули в прошлое страдания, мучавшие её давно, на заре молодости. Превратились в прах враги бывшей казанской ханум, а с ними ушли и самые близкие люди, те, кто не давал ей сломаться, помогал выстоять среди жестокостей жизни. О, неблагодарная память, как редко ты напоминаешь нам о тех, кто ушёл, как часто наполняешь нашу жизнь никчёмной, пустой суетой! А к суете прибавляешь новую боль и заботы, и в них растворяются, становятся невидимыми, образы людей, которые любили тебя, дарили тепло своего сердца и щедрость души. В звуках музыки, летевших по шатру, виделись крымской госпоже старый казанский хан Махмуд и первый её муж – печальный мечтатель Халиль, виделся мудрый бек Шептяк и любимый брат Хусаин, оставивший этот мир три года назад. «И моя жизнь клонится к закату, – думала Нурсолтан. – Теперь я лишь тень ушедших от меня людей. Я – дуновение ветра воспоминаний, старый сосуд, в котором ещё хранится моя жизнь, но трещины становятся всё длинней, и жизнь просачивается сквозь них по капле, пока сосуд не опустеет до дна».

Тансылу взглянула на госпожу. По лицу валиде текли тихие слёзы. Жалобно звякнула струна, и музыка замерла, но госпожа, не открывая глаз, слабо махнула рукой:

– Играй, Тансылу, играй…

Девушка заиграла вновь что-то печальное и нежное, и постаревшая госпожа услышала слова песни, рвавшиеся из её сердца:

«О Идель, мне милый дом!

Очагом мне светит дом!

Был отец здесь женихом

И почтенье бил челом –

Мать невестой принял дом,

Обогрел, приветил дом,

Мне пупок обрезал дом,

И бельё стирал мне дом,

Горд кобыльим молоком,

Угощал кумысом дом,

Меж Яиком и Иделью

Жеребят вместивший дом…»[81]

Валиде все эти дни жила воспоминаниями и радостным ожиданием, которое охватывало её всякий раз, когда она вспоминала, что уже скоро, совсем скоро её посольство достигнет Москвы. Мать ждала момента, когда обнимет своего сына Абдул-Латыфа, своего Сатыйка, которого жестокий рок обрёк на несчастную судьбу. Она долгие годы добивалась этой поездки, встречи с детьми. Нурсолтан обращалась за помощью даже к великим московским князьям, в слепой материнской надежде ожидала, что сильные мира сего сломят непреклонную волю её жестокосердого супруга. Крымский хан Менгли-Гирей не желал расставаться с ней. Давно уже на ложе крымского господина приводили других женщин. Повелитель находил развлечение в охоте, пирах, в кругу молодых наложниц, но не обделял вниманием и Нурсолтан. А она жила только одним: желанием увидеть своих детей. Но постаревший Менгли-Гирей был несговорчив, порой казалось, что валиде стала его дыханием, частью души, и он не мог разорвать своего сердца, позволить ей расстаться с ним хотя бы на день.

Но в один из весенних дней 916 года хиджры[82] благословение Всевышнего снизошло на горячее желание высокой госпожи и сердце её властительного супруга смягчилось. Менгли-Гирей отпустил любимую жену навестить детей. Но мягкость ханского сердца была продиктована не только любовью крымского господина к Нурсолтан, но и тайными помыслами. Ветвь рода Гиреев разрослась. Жёны хана Менгли родили ему крепких, разумных сыновей, теперь же для каждого из своих отпрысков крымский повелитель готовил удел. Третьему своему сыну, любимцу Сагиб-Гирею, хан прочил в правление не клочок степной земли, а земли богатые с каменными городами и большими аулами, зелёными пастбищами и могучими реками. Прочил Менгли-Гирей сыну ханство Казанское.

В Казани старший сын валиде Нурсолтан по-прежнему оставался бездетным, и у проживавшего в Юрьеве Абдул-Латыфа не было сыновей, которые могли стать наследниками великой династии Улу-Мухаммада. Хан Менгли отправлял с валиде младшего сына с тайной надеждой сделать его претендентом на трон богатой Казанской Земли. Нурсолтан согласилась с доводами своего властительного супруга. Сердце бедной матери в тот миг могло согласиться со всем, лишь бы увидеть дорогих сердцу детей. А сейчас, когда остались за спиной дни пути, Нурсолтан поняла, какую клятву дала супругу. Если будет так суждено, то прервётся династия основателя ханства. Тяжкий камень взвалила на свою душу валиде, словно признавала перед лицом Аллаха, что наследники её зачахнут, так и не дадут в этой жизни живого ростка. Не пойдёт поросль от их корня, не родятся дети, не поднимутся сыновья. Не возложил ли Всемогущий Судья кару на её детей за ненависть к покойному мужу – хану Ибрагиму, за нежелание принимать судьбу такой, какой её давал неразумной рабе своей Всевышний.

Нурсолтан слушала напевы степи, качалась в такт знакомым с детства звукам и думала о детях своих, материнское сердце плакало, обливаясь кровью.

Глава 10

А Москва встречала крымскую госпожу, давнюю союзницу великих князей, красным звоном колоколов и толпами нарядных людей[83]. Ещё за городом валиде Нурсолтан ожидал зять великого князя Пётр Ибрагимович, женатый на княгине Евдокии Ивановне – родной сестре Василия III. Госпожа с трудом признала в грузном вельможе в тяжёлых боярских одеждах маленького мальчика Худай-Кула, младшего сына