Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– И ты пожелал бы покинуть меня? – спросила она взволнованно, не скрывая ни чувств, ни страха своего.

Еникей усмехнулся в русые усы, склонился над ханбикой:

– Как же мне покинуть тебя, сладость моя, как же забыть наши ночи жаркие? Да только ныне я не раб тебе, не невольник твой. Всю ночь я не спал, всё думал: решишься ли ты уехать со мной в Москву? Наслышан я, по всей Руси много татарских князей проживает, кто правит городом, кто деревней. Живут при московском государе, как у Христа за пазухой. Казна у тебя богатая, нужды мы знать ни в чём не будем. Что тебе здесь сидеть безвылазно, что по Руси-матушке погулять. Поедем, Гаухаршад, откинь прочь сомнения, а я тебя, царица, ещё жарче любить стану!

Ханбика изумлённо взирала на своего раба, не верила, что это его уста извергают чудовищные речи. Она не стала перечить, кричать, лишь повела плечами, словно сбрасывая невидимую тяжесть, спросила едва слышно:

– Когда же ты удумал такое, Еникей? Неужто за одну ночь такие великие мысли родились в голове твоей?

Урус, обманутый её смиренным видом, потупленным взглядом и тихим голосом, радостно ответил:

– О Руси я давно задумывался, властительница моя. А любовь везде красна! На земле моей никто косо на тебя не посмотрит, никто не посмеет блудом назвать любовь нашу. Я же вижу, здесь ты с оглядкой живёшь, а вдруг проговорится баба дворовая, неразумная. Ваш Шариат, слышал я, суров дюже!

– Шариат суров, – согласилась ханбика и прибавила неожиданно жёстко: – Только ты, раб, забыл, что я нахожусь на такой высоте, до которой и Шариату не достать!

Гаухаршад выпрямилась, сурово взглянула в растерянное лицо возлюбленного. Проводила она хмельные ночи с ним, думала о нём неустанно, а это ли была не петля, не узда, какой она опасалась всю свою жизнь? Как могла она позволить себе зависеть от мужчины, от его желаний? Как могла возвысить ничтожного раба, врага своей веры, который сейчас осмелел настолько, что решил поставить её на колени перед собой? Вот он я – господин, а ты – невольница, скованная крепкими путами чувств горячих, желаний неистовых, жаждой неземного наслаждения!

– И ты решил, Еникей, что я отправлюсь с тобой в Москву? Думаешь, предам своего брата, покину удел отца ради твоих объятий и лживых речей любви? – Слова Гаухаршад выговаривала не торопясь, смотрела в немигающие, напряжённые глаза мужчины, чувствовала нестерпимый жар, подымающийся в груди. Мысли привычно обдумывали, решали нелёгкую задачу: что сделать с рабом, позабывшим своё место? Бросить ли дерзкого в темницу, подвергнуть ли плетям, пыткам или сразу казнить, не раздумывая?

А Еникей усмехнулся невесело, открыто не боясь её гнева. Растопыренной пятернёй он взбил русые кудри, сдвинул на затылок парчовую шапку, обитую соболем:

– То твоё решение, царица! Желаешь оставаться в ссылке своей, так и живи, а я отправляюсь вслед за братьями – за христианским полоном. Сначала в Казань, а там и до Москвы.

Урус поклонился неспешно:

– Прощевай, ханская дочь, за любовь и ласку благодарствую!

Двери распахнулись, захлопнулись и замерли в странной неподвижности. Словно весь мир замер вместе с ними, ожидая, когда из её горла вырвется дикий крик. И ханбика закричала, сорвалась на истеричный визг. Неистовой рукой она принялась крушить попавшиеся на глаза фарфоровые вазы, дорогие чаши, тонкие, просвечивающие на свету пиалы. Испуганный начальник охраны замер на пороге, не знал, что и предпринять, чем остановить необузданную ярость Гаухаршад.

– Благородная ханбика… достопочтимая госпожа… – Испуганные губы его бормотали высокопарные обращения, не ведая, что ещё можно сказать, о чём осмелиться спросить.

За окном раздалось ржание строптивого жеребца Еникея, которого ханбика подарила своему возлюбленному. Гаухаршад словно очнулась, кинулась к окну, но её обезумевший взгляд выхватил лишь силуэт буланого коня и могучего всадника, направлявшегося к воротам имения. Тщедушный привратник в зелёном халате подобострастно кланялся русскому невольнику, вознёсшемуся на недосягаемую для слуг этого дома высоту.

– Догнать! – она крикнула с яростью, резко обернувшись к начальнику охраны, полоснула его страшным взглядом. Мангыт попятился, нащупал рукой резные двери.

– Догнать и привезти ко мне, как скот, который гонят на бойню, с арканом на шее! – выкрикнула ханбика. – А если не возьмёте живым…

От нервного напряжения, невольного страха перед тем, что она хотела сейчас произнести, у Гаухаршад застучали зубы. Она пыталась унять нежданную дрожь, глядела прямо в расширенные от удивления глаза ногайца:

– Если не возьмёте живым, – туда ему и дорога! – резко докончила она и отвернулась, едва дождалась, когда за главным телохранителем захлопнутся двери, лишь тогда без сил упала на тахту.

Беззвучные слёзы потекли по бледным щекам, но ханбика не позволила себе заплакать в голос. В полной неподвижности она просидела несколько часов. Сумерки опустились на комнату, осветили последними лучами разгром, какой Гаухаршад в неистовстве совершила здесь. Она сидела в тягостном, горестном ожидании, и никто не посмел беспокоить её одиночества. Дом словно вымер, затих вместе со своей властной хозяйкой.

Поздним вечером у ворот имения послышался топот многочисленных копыт, лязг оружия, чьи-то усталые оклики. Гаухаршад встрепенулась, поднялась с тахты, чувствуя, как затекло всё тело. Она похолодевшими руками распахнула створки окна, взглянула властно:

– Где мой невольник, Ахмед-баши?

Начальник охраны спрыгнул с коня, отвязал кожаный мешок, притороченный к седлу, поклонился госпоже:

– Здесь его голова, повелительница.

Она вздрогнула, обхватила озябшие плечи обеими руками, ведь надеялась ещё, что Еникея привезут живым. Скрывая предательскую слабость, ханбика заставила себя вздёрнуть подбородок, промолвила нарочито холодно и бесстрастно:

– Передайте всем моим рабам, как я расправляюсь с дерзкими…

Глава 9

Длинная дорога из Крыма тянулась томительной вереницей дней. С караваном крымской госпожи Нурсолтан в Москву шли купцы. Они везли упакованные в тюки роскошные ткани, скатанные ковры, завёрнутые в войлок драгоценные сосуды из горного хрусталя и молочно-белого фаянса. На привалах стан валиде окружали свирепые воины, а её зелёный шёлковый шатёр охраняли с особым рвением. Если с госпожой Нурсолтан что-то случится в дороге, не сносить головы телохранителям. Оттого они были так осторожны и неразговорчивы и подозрительно поглядывали на тащившийся следом купеческий караван.

В один из дождливых дней госпожа пожелала сделать длинный привал. Её яркий, видимый издалека шатёр раскинулся на просторном лугу на три дня. Крымская госпожа почти не покидала пределов временного жилища, и суровые воины, беспокоясь, выспрашивали друг у друга, не приболела ли великая валиде, не гложет ли её тоска, не томят ли слёзы разлуки с царственным супругом своим? Сагиб-Гирей, третий сын хана Менгли, сопровождал госпожу в этой поездке. Юный