Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

встанут за его спиной. Прояви свою мудрость, государь, прими посла. Чую я, казанский хан посла не зря отправил: мира хочет просить! Дай ему мира, великий государь, вели вернуть полон русский, посольство и купцов наших пусть от неволи избавит. Миру с ханом и купечество будет радо: сколь прибыли торговые люди потеряли с той поры, как перестали в Казань ходить?

Василий III на складные речи князька Кубенского согласно кивал головой, пытливым взором примечал досаду Мстиславского да Шуйских. Подумал привычно: «И казна будет целей, ни к чему сейчас свару затевать. А вдруг вздыбится Казань, ответит достойно моему войску, а ежели снова Господь отвернётся от нас, грешных?»

– Пусть будет так! – изрёк он строго и властно.

Василий поднялся с малого трона, привычно перекрестился на образа, избавляясь от мыслей опасных, и отправился к своему двору. Мысли о Казани отступили, перестали зудеть в голове, как надоедливый комар. Но другая тревожная мысль накатила волной, скрутила угрюмую складку на высоком лбу великого князя. Беспокоил Василия III извечный враг и соперник Московской Руси польско-литовский господин Сигизмунд. Ещё не осела земля над могилой Александра IV, а его преемник Сигизмунд уже точил кинжал войны, направлял остриё его на земли русские. «Тяжко, – думал государь. – Пойдём воевать Литву, казанцы примутся терзать нижегородские да муромские земли. Нельзя того допустить! Завтра же приму посла, а там, как решится, на всё воля Божья».

На следующий день в Приёмной зале московский государь принял послов от казанского хана. К почтительной грамоте Мухаммад-Эмина и его просьбе о мире Василий III отнёсся благосклонно. Через десять дней были готовы ответные грамоты с требованием освободить посла Михаила Кляпика и русский полон. По уже подсохшим дорогам посольство во главе с беком Абдуллой отправилось к русским границам. Так было положено начало миру, которому судьба даровала долгие пятнадцать лет.

Глава 8

Ханбика Гаухаршад, морща лоб, старательно писала. Под хорошо отточенным остриём каляма поскрипывала голубая китайская бумага «хытаи». Края листа вспыхивали ярко-жёлтыми искрами, словно невидимая рука посыпала его золотым песком. Эта бумага была самая лучшая, купцы привозили её для нужд ханской канцелярии. Долгую и трудную дорогу преодолевали бумажные караваны, чей путь шёл из далёкой страны, раскинувшейся за пределами необъятной степи. Теперь бумага, изготовленная руками искусного китайского мастера, лежала перед высокородной госпожой. Ханбика писала письмо брату – хану Мухаммад-Эмину. Повелитель сообщил Гаухаршад о заключении мира между Казанским ханством и Москвой. Попутно упомянул о самом важном условии союзного договора: об освобождении русского полона. «…Если в твоём уделе, моя дорогая сестра, имеются невольники из Московии, прошу тебя немедля отослать их под охраной в Казань. В скором времени за ними прибудут воеводы на насадах, и пленники отправятся на Русь. Такова цена мира для нашего ханства. Согласись, высокородная ханбика, для процветания и покоя наших земель цена эта ничтожна!»

Гаухаршад не один раз перечитала письмо брата. Она пыталась угадать, нет ли там хоть тени намёка на то, что повелителю известно о преступной связи сестры с пленным урусом. Но письмо Мухаммад-Эмина было так радушно, так безмятежно, и об освобождении пленных он сообщал словно ненароком. Гаухаршад пожелала скрыть эти вести от Еникея.

Урус давно привык к новому имени, ловко носил непривычные для него одежды. Невольницы ханбики шили ему казакины из бархата и парчи, шёлковые рубахи и шаровары. Они украшали одежды богатой вышивкой и самоцветами, словно носить их предстояло высокородному мурзе. А Еникей в глазах ханбики и равнялся с мурзой. Вышел он статью и ростом и благородными манерами был не обделён. Урус родился в Новгороде, который славился своим вольным нравом. Пусть и покорился славный город Москве, но не изжился в жителях новгородских земель вольный дух и гордость человека, рождённого не под властной рукой боярина. А в московское войско Еникей пошёл от избытка удали и желания показать силу свою богатырскую. Непокорный норов своего невольника Гаухаршад ощутила в полной мере, когда пожелала привести уруса к истинной вере. Прибывшему в имение имаму новгородец рассмеялся в лицо:

– Господь с вами, казанцы, я в вашу веру не путаюсь, не трогайте и моей души!

Гаухаршад ластилась к фавориту, упрашивала его, рисовала райские картины будущей жизни, но Еникей лениво качал головой:

– Я в конце жизненного пути хочу лечь в домовину, а не на погребальные носилки, пресветлая ханбика. Не о чем тут и говорить, каждая птаха поёт так, как её в родных краях научили!

И Гаухаршад отступилась.

Ханбика вздыхала – нечасто ей приходилось уступать мужчинам. Вот и сейчас она не посмела ослушаться указаний брата, касавшегося освобождения пленных. В тот же день русских невольников, работавших на её обширных землях, отправили в Казань. Еникей же остался при ней.

Гаухаршад старательно выписывала буквы, вязь письма вилась по голубой бумаге. Ханбика сообщала повелителю об освобождении русского полона, испрашивала позволения посетить Казань. Протяжно охнули створки дверей, пропустили в приёмную Еникея. Он вошёл уверенной поступью человека, которого в этом большом доме признавали за господина.

– Что же ты, горлица моя, прячешься сегодня целое утро?

Гаухаршад потянулась к мужчине, приникла к нему, закрывая глаза. «Никто не отнимет его у меня, – думала с напряжением. – Абдул-Латыф отобрал Турыиша, но Еникей – мой и только мой!»

Мужчина ласково поглаживал женскую спину, выжидал момента, когда он сможет сказать сиятельной госпоже о своём решении. Он наклонился к маленькому ушку, щекоча его русой бородкой, жарко зашептал:

– Не скучно ли тебе, свет мой? Давно мы с тобой не отправлялись в лес. Послушай, как птицы поют, радуются птахи теплу! Поедем на прогулку в лес, повелительница моя?

Она согласно кивнула головой:

– Поедем, Еникей, как только закончу письмо, так и отправимся.

Урус замер на мгновение, тихо спросил:

– Не хану ли пишешь, радость моя?

Руки женщины до того невесомые, легко обнимавшие его, сделались вдруг тяжелы, неласковы. Ханбика оттолкнулась от широкой груди, на которой нашла приют:

– Пишу брату… иди, Еникей, распорядись о конях, об охране. Как окончу свои дела, спущусь вниз.

– Не о невольниках ли пишешь? – вновь поинтересовался мужчина, словно и не слышал её просьбы покинуть приёмную.

Гаухаршад вскинула удивлённые глаза, а Еникей так же тихо продолжал:

– Что же ты сокрыла от меня, горлица милая, что ныне я свободен и могу отправиться в Москву? Почему не спросишь, хочу ли я и дальше, как учёный медведь, жить на золотой цепи или желаю стать хозяином судьбы своей?

Женщина онемевшими руками стиснула резную спинку кресла, казалось, будь в её маленьких ручках сила батыра,