Великий разлом - Кристина Энрикез
Когда он рассказал ей о работе в Панаме в тот вечер за домом, он, казалось, испытал облегчение, услышав, как она выразила уверенность в его успехе.
– Ты права, – сказал он. – Панама вполне может оказаться последним рубежом распространения малярии. И любой, кто будет ответственен за уничтожение… Ну, в общем, эти люди войдут в историю.
Его взгляд был устремлен на горизонт, как вдруг он неожиданно взял ее за руку. Мэриан вздрогнула и чуть не отняла руку. Она поняла, что это значит. Он ищет ее одобрения. Он так редко касался ее. И то, что он сделал это, говорило о его решимости. Возможно, подумалось ей, они станут там счастливее. Возможно, эта перемена что-то пробудит в нем.
– Я понимаю, – сказала Мэриан, пристально глядя вдаль. – И нет никого, кто направил бы этих людей лучше тебя.
Джон повернулся и посмотрел на нее с такой благодарностью, что на секунду она приняла ее за любовь.
| | | | | |
Через две недели после приезда в Панаму, на одном из многочисленных вечерних мероприятий, на которых, как быстро выяснила Мэриан, они с Джоном были обязаны присутствовать, Мэриан узнала, что, хотя их «дом на холме» показался ей необъятным, по крайней мере одна резиденция на перешейке превосходила его размерами. Это был дом в Анконе, построенный за сто тысяч долларов для французского инженера по имени Жюль Динглер. Осенью 1883 года, через два года после того, как французы начали рыть канал, Динглер прибыл сюда с женой, сыном, дочерью и женихом дочери.
– И знаете, что он сказал перед тем, как покинуть Францию? – спросил человек, рассказывавший об этом.
То мероприятие представляло собой официальное сборище в бальном зале, из тех, которые не прельщали ни Мэриан, ни Джона. Незаметно для себя они оказались в группке из шести человек, завороженно слушавших рассказ одного из них.
– Он сказал: «Только пьяницам и распутникам грозит подхватить желтую лихорадку и умереть от нее».
– Но в то время это было расхожее представление, – добавил другой мужчина.
– Как далеко мы продвинулись! Не правда ли, Освальд?
Джон, стоявший рядом с Мэриан, кивнул и сказал:
– Весьма.
– Бедняге Динглеру не помешал бы такой опыт, как у вас.
– Хотите сказать… он… скончался? – спросила женщина в длинных атласных перчатках.
– Нет, нет, что вы, дорогая. Но всего через несколько месяцев, как Динглер прибыл со своей семьей, его дочь подхватила желтую лихорадку и…
Женщина ахнула.
– То-то и оно, – сказал мужчина. – А вскоре – и его сын. А за ним – жених дочери. А за ним – его жена.
– И все – от желтой лихорадки? – спросил еще кто-то.
– Да.
– А что Динглер?
– Вернулся в итоге во Францию, уверен, с разбитым сердцем.
Какое-то время все стояли в оцепенении, а затем один из мужчин сказал:
– Вы определенно знаете, как поднять настроение на вечеринке, Бэджли.
– Я подумал, что вежливость требует, чтобы наши новые гости были в курсе.
– В курсе чего? – спросил кто-то еще. – Что все это место проклято?
Бэджли улыбнулся.
– Ну, когда-то, возможно, так и было, но теперь уже нет. С желтой лихорадкой покончено, а Освальд позаботится и о малярии. – Он хлопнул Джона по плечу. – Ведь так?
Мэриан увидела, как Джон слегка покраснел. Ему было приятнее привлекать внимание к комарам, а не быть самому объектом внимания.
– В этом весь смысл, да, – сказал он.
Все так же держа руку на плече Джона, Бэджли продолжил:
– Не надо скромничать. Ваша репутация вас обгоняет. Мы все наслышаны, что вы как раз тот, кто нужен для этой работы. Что скажете? Вы действительно считаете, что возможно избавить эту заразную дыру от малярии раз и навсегда?
Джон растянул губы в напряженной улыбке, и тогда Мэриан пришла ему на помощь:
– Это, безусловно, возможно. И вы правы: он тот, кто нужен для этой работы.
| | | | | |
В Панаме было два сезона: влажный и сухой. Освальды прибыли в сухой, в начале года, когда вечерний бриз приносил прохладу, но в мае, когда с неба полил дождь, Джон предупредил Мэриан, чтобы она не слишком много времени проводила на воздухе.
– Комары свирепствуют, когда влажно. Для них это благодать.
– Но чем я буду заниматься? – спросила она.
На это он ничего не ответил.
– Погода улучшится в январе, – сказал он.
Мэриан в жизни не видела, чтобы небо извергало столько дождя. В Теннесси, когда она была маленькой, после грозы она обычно запускала руки в грязные лужи, собиравшиеся у них на делянке, и хватала лягушек. Независимо от того, шел дождь или нет, ее отец всегда смотрел в окно и говорил одно и то же: «Хотя бы деревья будут счастливы». Ей было интересно, что бы подумал отец о здешнем дожде. Он часто шел волнами. Поднимался ветер, раскачивая верхушки деревьев, и дождь хлестал по воздуху. А потом внезапно прекращался, как будто небо захлопывалось, и снова светило солнце. Но перерыв, как она усвоила, обычно был недолгим, пока тучи успевали накопить еще дождя и обрушить его с новой силой.
Несколько недель после начала влажного сезона Мэриан просидела на веранде, глядя на дождь. Сквозь медные сетки ей было видно часть города внизу, несколько зданий, а также железнодорожную станцию, куда весь день прибывали и откуда отбывали черные паровозы. Куда бы она ни посмотрела, люди приходили и уходили даже в самый сильный ливень, и она следила за ними с негодованием. Как мог Джон искренне ожидать, что она все время будет сидеть дома? Книги, которые они привезли с собой, покрылись плесенью. И верхом в такую погоду не покатаешься. Не для того она проделала весь этот путь, чтобы просто сидеть на крыльце.
В первый раз, когда Мэриан вышла из дома, она только спустилась с холма и снова поднялась – просто ради удовольствия прогуляться. Спускаясь, она поскользнулась в грязи и приземлилась на пятую точку, посмеявшись над собой, и смех ей понравился почти так же, как и сама ходьба. Вернувшись в дом, она прополоскала одежду в корыте и почистила ботинки, и, когда Джон вернулся с
