Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

В раскинутом шатре Мухаммад-Эмин с облегчением откинулся на мягкие шкуры. Расторопный есаул привёл девушку, наспех закутанную в покрывало, толкнул её в угол:

– Мой господин, высокочтимый мурза Булат-Ширин прислал вам свою невольницу. Все женщины в обозе грязные и обозлённые, как дикие кошки, я не нашёл среди них достойной согреть ваше ложе.

Хан недовольно нахмурился. Женщина требовалась ему не для того, чтобы предаваться утехам любви. Перед лицом слабой полонянки он хотел открыть болезнь, которую скрывал от своих вельмож и воинов. Женщина могла заварить ему трав и посидеть у его постели до рассвета, как это делала в детстве мать. Мухаммад-Эмин улыбнулся далёкому воспоминанию, внезапно вспыхнувшему перед глазами. Он хотел прогнать девушку, посланную ширинским мурзой, но не стал этого делать. Как только есаул покинул шатёр, хан поманил её рукой. Девушка подобралась поближе, откинула покрывало. Она оказалась не красавицей, но имела приятное, круглое лицо в веснушках, маленький подбородок с ямочкой и большие серые глаза. Девушка была явно не булгарских кровей и не из кочевниц, которых любили брать в услужение за их преданность хозяевам.

– Как зовут? – спросил он тихо.

– Айша, – отвечала она, опуская длинные, лучистые ресницы.

– А как звали там, где ты родилась?

Она непонимающе вскинула глаза, взгляд удивлённый и немного наивный. Поняв, что хочет узнать повелитель, девушка смутилась, затеребила край покрывала:

– Анной, мой господин.

– Из урусов?

Она отрицательно качнула головой:

– Из Киева, господин.

– Хорошо. – Он устало прикрыл глаза, пот потёк по его лбу, по обритой голове. Девушка робко коснулась пальцем тёмных струек, вскрикнула испуганно:

– Повелитель, вы больны, ваша голова горяча, как жаровня на углях!

Он поймал её руку, остановил невольницу, готовую звать на помощь, прижал дрожащую ладонь к пухлым девичьим губам:

– Тише, Айша, не надо кричать, не надо никого звать. Лучше завари мне трав. Ты же понимаешь в этом? – с надеждой спросил он.

Она быстро закивала головой:

– Да, повелитель, раньше я служила у табиба и научилась готовить любовные напитки. За это меня и купил господин мурза. Но я умею готовить и лечебные отвары, только у меня нет снадобий от жара.

– Они должны быть там. – Мухаммад-Эмин махнул слабой рукой в сторону сундука. – Если понимаешь в снадобьях, найдёшь нужные мне травы.

Хан забылся в недолгом сне, проснулся оттого, что девушка пыталась приподнять его отяжелевшую голову. Сонными глазами он разглядел фарфоровую чашечку у лица. Резкий травяной запах питья дразнил обоняние. Пересохший язык едва двигался во рту, и Мухаммад-Эмин приник к тонкому краю чашки, как к роднику с живительной водой. Осушив чашу, он откинулся назад на подушки, и ощутил, как ласковая женская рука отирает пот со лба, с висков, укутывает его бьющееся в ознобе тело. Невольница поила его отваром всю ночь, убаюкивала протяжными, мелодичными песнями на незнакомом языке. Под этот тоскливый напев он проваливался в бредовый сон, где боролся с огромными дивами и порывался бежать от тяжести, давившей грудь.

На рассвете Мухаммад-Эмин пробудился выздоровевшим. Он огляделся, смутно припомнил прошедшую ночь. Взгляд зацепился за фаянсовый белый кувшин с синей росписью, вспомнилось, как невольница наливала из него пахучей струйкой снадобье, которое поставило его на ноги. Серебряная крышка кувшина отливала светло-серым блеском, точно таким, как большие глаза девушки. Хан приподнялся и в сумерках шатра разглядел невольницу. Девушка спала у его ног, свернувшись в клубочек, и он испытал внезапную нежность к ней. Когда мужчина коснулся её мягкого плеча, невольница тихо забормотала что-то, приникла к нему. Он гладил её мягкие, пахнувшие травами волосы, а когда она открыла ещё непонимающие со сна глаза, приник к полураскрытым девичьим губам…

Из похода казанское войско возвращалось без желанной победы, но нагруженное немалой добычей. Стотысячная рать, собранная по приказу великого князя Московского в Муроме, так и не выступила из города[75]. Казанцы безнаказанно прошлись по берегам Оки, сожгли десятки поселений, угнали скот и увезли собранный урожай. За обозом потянулись длинные вереницы пленных. Великий князь Иван, как только узнал о столь явном предательстве казанского хана и о позорной трусости собственных воевод, слёг окончательно. Вскоре государя, правившего Московской Русью сорок три года, не стало. В великое княжение вступил наследник государя – Василий III. На Руси наступал год 1506-й.

Глава 16

Взявший бразды правления в свои руки великий князь Василий III всю зиму готовился к походу. Взбунтовавшуюся Казань следовало примерно наказать. В Касимов к татарскому царевичу Джанаю послали указ: готовить служилых казаков к весеннему выступлению на казанские земли. Во Владимире опытные воеводы, князья Бельский и Ростовский, собирали полки. В начале весны к ним присоединились ярославские князья со своими дружинами, воевода Фёдор Киселёв с московскими отрядами и служилый мурза Карамыш с братом своим Ромоданом. Войско росло и наливалось силой, как русские реки, набухавшие вешними водами. Когда дороги подсохли, а реки вошли в свои берега, русская рать поделилась на конное и пешее войско и отправилась в поход.

На больших насадах пехота под командованием князя Бельского достигла столицы ханства в месячный срок. Большой город встретил их молчаливой мрачностью. Посад был пуст, а ворота наглухо закрыты. Судовая рать сошла на берег, выстроилась на пыльной широкой дороге, протоптанной тысячами ног и копыт, объезженной множеством колёс. Князю Бельскому на берег свели коня, следом сошёл и младший брат великого князя Василия – Дмитрий Углицкий, прозванный в народе «Жилка». Юного княжича, которому в ту пору едва исполнилось шестнадцать лет, назначили главноначальствующим над большим войском. Жилка гордился высоким назначением, на ратников поглядывал свысока. Как только княжичу подвели серого в яблоках скакуна, покрытого богато расшитым чепраком, он легко взлетел в седло и вскинул вверх меч:

– Ратоборцы, перед нами город ненавистных басурман! За его стенами укрыли наших братьев во Христе. Покончим с мучениями русского полона, постоим за веру нашу святую!

Воины в ответ вяло закричали что-то неразборчивое. Дни стояли на редкость жаркие, рать истомилась на насадах, где негде было укрыться от палящего солнца. И на берегу их подстерегало надоевшее пекло. Пожилой ратник, сунув под мышку шлем, обтирал седую голову:

– Не иначе при жизни в ад попали, братцы!

От кольчуг, раскалённых на солнце, пекло грудь и спину.

– Может, искупнёмся? – крикнул кто-то просяще.

– Иди, окунись к водяному басурманскому! – зло отозвался другой голос. – А пока окунаться будешь, тут тебя татары в воде и возьмут без порток!

Князь Бельский оглядывал дорогу и город, раскинувшийся