Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Всемогущий повелитель, прибыл наш лазутчик из Мурома с важными вестями.

Мухаммад-Эмин с волнением поднялся с ковра, не обращая внимания на упавший с плеч тёплый казакин. Тревога овладела его сердцем. Прибывший пил воду прямо из кожаного торсука, поданного караульным, вода проливалась ему на грудь, текла по заляпанным грязью сапогам. Наконец мужчина оторвался от воды, неловко поклонился и заговорил торопливо, упуская слова приветствия и почтения.

– Великий хан, в Муроме собралась сила несметная, не менее ста тысяч сабель. Из Нижнего успели послать гонца, и урусы собираются идти на вас. Как только узнал, отправился к вам, повелитель!

Мухаммад-Эмин задумался, поглядывая на стены крепости. Его сорок тысяч казаков, уже потрёпанных тяжёлыми штурмами, против ста тысяч сабель сильного и опасного врага! Ногайцев нельзя принимать во внимание: после гибели мурзы Едигера они вели себя как враги. А когда урусы ударят с тыла, защитники крепости откроют ворота и выйдут биться на поле, тогда казанцы окажутся стиснутыми в смертельных тисках. Мухаммад-Эмин мотнул головой, словно стряхивая с себя оцепенение, отдал быстрое распоряжение:

– Всем сниматься с места, отходим к Суре.

Дремлющий стан в тот же миг пришёл в движение. Побежали юзбаши, раздавая приказы, торопливо скатывались войлоки, грузились обозы, седлались кони. Уже через час казанское войско покинуло осаждённую крепость, на опустевшей земле остались лишь вытоптанная трава и выжженные круги от горевших здесь костров.

Ногайцы снялись вслед за казанцами, они нагнали их на берегу реки. Мухаммад-Эмин остановил ход войска, настороженно вглядывался в приближавшегося к нему оглана Тукбаши. Молодой, заносчивый, как и его покойный господин, оглан выпятил пухлую губу и спросил:

– Как же так, хан, вы сманили нас, вовлекли в беду и бросили на произвол судьбы?!

– Желаете с нами – путь открыт, да больно вас мотает из стороны в сторону, – хмуро отозвался Мухаммад-Эмин. Он останавливал взглядом своих мурз и военачальников, уже положивших руки на рукояти клинков и желающих показать господину своё рвение и горячее желание проучить дерзкого кочевника. Хан подумал устало: «Ни к чему сейчас битва с ногайцами. Если мы на радость урусам перебьём друг друга, кто тогда защитит Казанскую землю?»

Тукбаши вытянул из седла девятихвостую плеть, указал на неё:

– Взгляните, хан, как разошлись кожи на этой плети, так и кочевому роду с вами теперь не по пути. Могущественный беклярибек Муса, да хранит его Аллах, не простит вам гибели сына!

– Если на то будет воля Всевышнего, – с видимым равнодушием отозвался Мухаммад-Эмин. – Куда же вы теперь?

Тукбаши засмеялся, оскалил белые, крепкие, как у волка, зубы:

– Мои воины ещё не испили крови врагов, не набрали добычи, достойной их доблести. Отправимся вдоль Пограничья, покажем силу и удаль степных джигитов!

Оглан, всё ещё хохоча, хлестнул жеребца и поскакал к ногайцам, терпеливо дожидавшимся нового военачальника.

Глава 15

На ночлег казанское войско остановилось на берегу Оки. Шатры не раскидывали, не располагались привольно, как раньше, а лишь разожгли костры, устраиваясь вокруг них. Опасались внезапного нападения врага, оттого и вели себя осторожно, с оглядкой. Никто не мог поручиться, что большое войско московитов не идёт по следу обидчиков Земли Русской.

Ночь обещала быть холодной. У костра, где расположился повелитель, нукеры набросали две большие охапки хвороста и крупные сучья с пожухлыми листьями. Мухаммад-Эмин устроился на седле, покрытом попоной, накинул на плечи меховое покрывало. Его била дрожь, и он чувствовал скорое приближение болезни, но виду не подавал. Никто не должен был заметить его слабость. Мухаммад-Эмин прикрыл глаза, монотонно покачиваясь, ловил зябкими ладонями тепло, идущее от костра. Он слышал за спиной сдержанный шум большого лагеря, занимавшегося своими нехитрыми хлопотами, ощущал, как никогда, острое одиночество.

Он был подобен большому дереву, выросшему из семени, которое капризный ветер вознёс на крутой яр. Хан был так же могущественен и недоступен и так же нескончаемо одинок. Повелитель никому не мог доверить метаний своей души, открыть тайников сердца. Он сделал то, что требовали от него казанские вельможи: нарушил мир с Москвой. Он сделал то, чего ждал от него народ: изгнал из ханства урусов, которые осмелились поставить свой сапог на шею вольнолюбивым казанцам. Но сердцем, самым заветным уголком своей души Мухаммад-Эмин стоял за мир с сильным и опасным соседом. Союз с Великой Степью, на который его толкали могущественные карачи, не мог быть прочным. В кочевой орде столько же улусов, сколько проса в торбе у лошади. И в каждом улусе сидит господин, не желающий перед кем-либо склонять голову, и каждый раз взбрыкивающий, если ногайский беклярибек пытается накинуть узду на него. В голове у кочевников, как в тёмном, бездонном колодце: не прочесть ни одной мысли, ни одного желания. Их лица непроницаемы, а душа загадочна. Сегодня они скачут рядом с тобой стремя о стремя, а завтра поворачивают своего коня вспять.

У костра почудилось движение, и задремавший Мухаммад-Эмин вскинул голову. Есаул доложил о прибытии десятка, посланного проведать, нет ли за казанцами погони.

– Воины прошли по нижегородской дороге, великий хан. Везде тихо, урусов нигде не видно, – говорил есаул, почтительно склонив голову в лисьем малахае.

Есаул избегал смотреть в глаза повелителя. Он весь вечер бродил среди костров, где грелись и принимали пищу воины. Сотник всё слушал и примечал. Казаки выражали недовольство своим бегством. Их сумы зияли пустотой, а пленники, которых они захватили в окрестных селениях, не превышали и сотни. В их котлах вместо жирного мяса кипела пустая похлёбка, приправленная горстью муки, и лагерь не наполнялся визгом женщин, которые веселили сердца воинов, наполняли души осознанием могущества победителей. Есаулу хотелось сказать об этом хану, но он не осмеливался говорить так прямо с казанским господином, языку же придворных – изворотливому, изысканному, воин обучен не был.

Мухаммад-Эмин повёл плечами, оглядел лагерь, готовившийся ко сну.

– Значит, урусы не идут по нашим следам?

– Нет, мой господин, они не осмелились. – Военачальник таил в сердце надежду, что хан и сам догадается, как поступить дальше. Он заискивающе заглядывал в лицо господину: – Какие будут приказания, повелитель?

Мухаммад-Эмин одним рывком поднялся на ноги. Он и сам знал то, о чём недоговаривал есаул: воинам требовалась добыча. Воины не должны приходить из похода пустыми.

– Прикажите раскинуть шатры! – голос хана звучал уверенно. – На ночь отправьте караулы по всем дорогам. А утром пойдём вдоль реки, здесь немало селений, а местные жители славятся как хорошие охотники!

– Меха, – мечтательно протянул есаул, довольно сморщил своё продублённое солнцем лицо.

– И не одни меха! – Хан взглянул на воина уже с