Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

На головы быстро карабкающихся ногайцев полилась кипящая смола, полетели камни. Лестницы подцепляли длинными шестами и сталкивали вниз вместе с отчаянно вопящими людьми. Лишь только в двух местах кочевникам удалось достичь вершины. На стенах они сцепились в отчаянной борьбе с русскими ратниками, но скинутые полетели вниз. Штурм был отбит.

За неудачной атакой хан Мухаммад-Эмин наблюдал с холма. Был момент, когда он уже праздновал в душе победу, так ладно и слаженно начиналась вылазка казанцев, но ногайцы спутали весь хорошо упорядоченный клубок действий и штурм захлебнулся. Урусы отход врага сопроводили победными криками, градом сулиц[74] и стрел, посланных вослед отступающим. Казанский хан направил коня с холма. Караковый жеребец, спускаясь с кручи, быстро перебирал изящными стройными ногами. Вслед за молчаливым господином с холма спустились и его военачальники. У своего шатра Мухаммад-Эмин остановился, обернулся, гневно взглянув на смущённых тысячников:

– Узнать, кто из ногайских огланов виновен, и приволочь к моим ногам!

В крепости воевода Звенц обходил отдыхающих ратников. Некоторые, примостившись за заградительными щитами, поедали похлёбку из деревянной плошки, другие обматывали чистой тряпицей рану своему товарищу. Несмотря на отбитый штурм, князь тревожился. Он видел, как силён враг и как тяжело было выстоять против свирепого войска его малочисленной дружине. Воевода подумал о том, что и ему следует передохнуть, пока казанцы не начали новую атаку. Он спустился со стены и устало направился к своему дому, который возвышался в Кремле над всеми прочими богатыми строениями. Проходя мимо подвалов нижегородской темницы, князь Иван услышал заунывную песню, то пели пленные литовцы, захваченные в последней войне с Литовским княжеством. Сосланные в Нижний Новгород пленные работали на укреплении кремлёвских стен, и лишь при приближении врага воевода приказал запереть их в темницу. Шальная мысль кольнула князя, он замедлил шаг и бросил взгляд на железную решётку, едва возвышавшуюся над землёй. Лица белыми пятнами выделялись в серых сумерках темницы, литовцы смотрели на Звенца. Один из них решительно шагнул вперёд, уцепился руками за решётку:

– Князь воевода, – произнёс он, – возьмите нас на стены. Мы не хотим сгинуть бесследно, когда татары ворвутся в город!

– Обойдёмся и без вас, – пробурчал князь Иван, но неожиданно спросил: – С пищалями справитесь?

– Умеем! – радостно крикнул литовец.

Он обернулся к товарищам, возбуждённо заговорил на своём языке. Пленники прихлынули к решётке, с надеждой взирая на нижегородского князя. Звенц нахмурился ещё более, но иного выхода не видел. Пищали были присланы из Москвы недавно, а его ратники ещё не научились управляться с огнестрельным оружием. Князь кликнул стражника с ключами, тот явился на удивление быстро. Гремя связкой огромных ключей, он отпер дверцу. Литовцы выбрались на свет, жмурясь от пробивавшихся сквозь тучи солнечных лучей. Воевода повёл их к оружейному складу. Ратники по его приказу достали пищали и порох. Литовцы взялись за них со знанием дела, заряжали, прилаживались, целясь в корявый столб. Но примеряться долго не пришлось, со стен послышались тревожные крики. В лагере врага наблюдалось большое движение, казанцы готовились к новому штурму. Литовцы вместе с воеводой бросились на стены, начали пристраивать в узких прорезях пищали, прячась за заградительные щиты и смешиваясь со своими недавними победителями, у которых находились в плену.

Казанцы вновь атаковали, подбадривая себя звуками боевых барабанов и громкими криками, прославлявшими имя Аллаха. Но в этот раз их встретил не только град жалящих стрел, но и огневая дробь пищалей, которая пробивала кольчуги и оставляла в груди разверстые раны. Казанские воины, не ожидавшие столь сильного отпора, отошли, даже не подступившись к стенам.

Мурза Едигер рвался в шатёр хана, хватался руками за скрещённые алебарды караульных и отчаянно ругался. Мухаммад-Эмин сам откинул полог и встал перед лицом взбешённого брата казанской ханум:

– Что за беда привела вас к моему шатру, уважаемый мурза?

– Отдай мне головы собак, рождённых недостойными матерями! – вскричал ногайский мурза. – Где оглан Мансур, повелевший схватить и обезглавить моего лучшего тысячника?!

– Твоего тысячника казнили по моему приказу! – резко ответил Мухаммад-Эмин. – Его казнили как изменника и предателя, воина, нарушившего порядок в бою. Так поступали наши великие предки, так гласили поступать военные законы всемогущего Чингисхана! Тысячник украл у нас победу и за то понёс суровое наказание!

Едигер отступил назад, пыхтя от тесноты боевых доспехов, он рассвирепелыми глазами вглядывался в лицо казанского хана:

– Клянусь могилой моих дедов, ты поднял нас на битву, в которой мы не можем найти богатой добычи, а находим лишь смерть от твоих воинов!

– В битве бывает один военачальник, твои ногайцы должны подчиниться мне, и тогда мы возьмём крепость.

Мурза дёрнул головой и высокомерно процедил сквозь зубы:

– Дай моим воинам только один день, и они возьмут город.

Мухаммад-Эмин поймал на себе устремлённые со всех сторон взгляды, но на брошенный вызов не мог не ответить:

– Если на закате следующего дня ногайцы не возьмут крепости, вы, мурза, подчинитесь моей власти и моей воле!

– Да будет так! – ухмыльнувшись, громко произнёс Едигер.

Через час кочевники дикой лавиной опять устремились к городу. Штурмы отражались один за другим, но ногайцы с завидным упорством вновь бросались на неприступные стены. По деревянным стенам пускали зажжённые стрелы, но старое дерево, мокрое от недавнего дождя, не загоралось. Атаки прекратились лишь с наступлением ночи. Под покровом темноты русские ратники подкатили пушки к наиболее уязвимым местам. Погибшего пушкаря подменили искусные литовцы, знавшие толк в этом деле.

Утро принесло очередное наступление кочевников. Не знающие страха и движимые лишь одним желанием ворваться в богатый город, ногайцы с диким улюлюканьем неслись к стенам крепости. Вослед пешим ногайцам, нёсшим осадные лестницы, отправилась стремительная конница во главе с мурзой Едигером. Конница легко лавировала, уходила от выстрелов пищалей и стрел, но с лихой бесшабашностью приближалась к смертоносному жерлу пушки. Ногайцы заметили, что во время всех прошлых штурмов крепостные пушки молчали, оттого и приближались к ним безбоязненно. Литовские пушкари замерли, дожидаясь, когда враг окажется в нужной близости. Они торопливо зажгли фитиль и припали к земляной площадке, зажимая уши. Пушка охнула раскатисто и метнула смертоносное ядро в передовую конницу. В дыму заметались кони, завопили люди, земля, взметнувшаяся чёрным фонтаном, тяжело падала, засыпая изуродованные тела убитых. Чей-то дикий, полный боли голос возопил:

– О Аллах Всемогущий! Мурза Едигер! Наш господин Едигер убит!

Утром третьего дня не сомкнувший глаз повелитель заметил всадника, пробиравшегося к шатру на неосёдланной лошади, покрытое грязью лицо наездника выглядело усталым, и одежда промокла от пота. Мужчина склонился к караульному, перегородившему ему дорогу, и тот поторопился крикнуть сотника.