Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Она скоро будет готова поехать с вами, – твёрдо проговорил Шамс ад-дин, не сводя взгляда с колыхавшейся перегородки, – это снадобье всегда успокаивает её. Она становится такой покорной и соблазнительной, что эмир не устоит перед её чарами!
Протяжный голос муэдзина[127] призывал мусульман к асру[128], и ширазский купец Шамс ад-дин Мухаммад, совершив ритуальное омовение, опустился на молитвенный коврик, отрешившись от дневных дел. Отдав молитве положенное время, как истинный мусульманин-шиит[129], Шамс ад-дин попросил Всемогущего Повелителя помочь ему в земных делах. Не забыл вознести хвалу и праведному Али, особо почитаемому им. Закончив молитву, прилёг на саке, ожидая новостей от казанского купца. Здесь в стране суннитов нужно быть настороже. Хотя следовало признать, что духовенство Казанского ханства и его правители всегда терпимо относились к представителям иной веры. Но казанский купец слишком долго отсутствовал, не значило ли это, что улу-карачи принял дерзкое предложение ширазского купца совсем не так, как хотелось бы Шамс ад-дину. Не захочется ли всемогущему эмиру, второму по положению человеку в ханстве, отомстить ширазцу? Легче всего обвинить иноземного купца в соглядатайстве, бросить его в зиндан, отобрать караван и деньги. Ещё легче обвинить во всём этом шиита, человека отличного от веры казанцев. Стоило только задрать его пятки и прочитать на них имена халифов, попираемые истинными шиитами[130]. Это ли не достойная причина гонения для мусульманина суннитского толка? Какому вельможе понравится излишняя осведомлённость иноземца о не совсем чистых делишках господина?
Ширазец подскочил с саке, превратившегося для него в доску, истыканную раскалёнными гвоздями. Что за мука проводить часы в томительном ожидании! Быть может, давно уже следовало отдать приказ и уходить с караваном по какой-либо неприметной дороге, где воины улу-карачи не догонят его. Нет, ещё не время, не стоит торопиться. Он услал за Ислам-баем ловкого человека, тот сумеет вовремя предупредить об опасности, грозящей его хозяину. Подумал: «Если так будет угодно Аллаху, брошу шатёр и верблюдов с вьючными лошадьми, вскочу на коня и – вперёд!»
За стенами шатра послышался лёгкий шум, и ширазец приподнял голову, насторожился. Наконец, спустя минуту томительного ожидания, полог откинулся и сияющий улыбкой Ислам-бай возник на пороге.
– Всё улажено, уважаемый Шамс ад-дин Мухаммад, я отправляюсь с вами в путь!
Купец склонился к самому уху ширазца, добавил:
– Мой господин остался доволен вашим подарком.
Глава 3
Шептяк-бек все дни проводил в ханской канцелярии, перебирал пыльные мешочки, хранившие переписку государей, отчёты о приёме посольств. Отстранённый от дел дипломатии вступившим на трон ханом Ибрагимом, сейчас он вновь занял это привычное место. Повелитель по достоинству оценил его государственный ум и горячее желание приносить пользу родному ханству. Но Шептяк-бек знал точно: на решение хана повлияли отношения, сложившиеся между казанской ханум и старым дипломатом. Нурсолтан переменилась к мужу. Пять лет её замужества за ханом Ибрагимом унесли прочь и ненависть, и недоверие. Немало месяцев старому дипломату пришлось потратить на то, чтобы Нурсолтан смирилась со своим высокопоставленным супругом. Немало воды утекло прежде, чем он смог снова возродить в ней желание приносить пользу стране, в которую привела её воля Аллаха. И триумфом дипломата стал день, когда Нурсолтан сказала ему:
– Я помню слова Пророка нашего: «Мне был показан ад, и оказалось, что большинство из находящихся там женщин те, кто проявил неблагодарность». Я забуду всё зло, что стало между мной и Ибрагимом. Всевышний привёл меня на эту землю, он наделил меня властью, чтобы я могла творить добро и справедливость. Кто ещё мог дать мне столь бесценный дар?
И когда Нурсолтан покинула старого бека, отправившись на поиски мужа, Шептяк-бек возвёл заблестевшие слезами глаза к небу:
– О! Велик Аллах! Воистину велик!
Государственный гений госпожи более не дремал в разбитой болью душе. В тот день не она ли выступила на диване, не побоялась высказать своё мнение перед десятком воинственно настроенных карачи и огланов? Не её ли совет принял повелитель, заключив мир с великим князем? Войско московитов удовольствовалось выданным русским полоном за сорок лет и отошло за пограничную реку Суру. Казанское ханство в те дни избежало большой беды. Ему ли, старому дипломату, было не знать, как опасен был северный сосед. Великий князь всея Руси Иван III за годы своего недолгого правления сумел так сплотить и собрать воедино своё государство, как не могли до него сделать ни отец его, ни деды, смирявшиеся с князьями-удельщиками. И войско он собрал великое, и воевать московиты умели. Права была ханум Нурсолтан. Не ссориться, а мириться следовало с опасным соседом. Мириться для того, чтобы сохранить ханство в целости и покое. Что с того, что нельзя пойти в набеги на русские города? Простор вокруг велик, и для удалых джигитов всегда найдётся где взять добычу!
Узловатая рука Шептяк-бека наткнулась на парчовый мешочек с жемчужиной, привешенной на шнуре из золотой канители. Так и есть, память не изменила ему. То было письмо московского митрополита Ионы, писанное ему, беку Шептяку. Достав грамоту, зашуршавшую пожелтевшим пергаментом[131], старый дипломат перечитал подчёркнутые его рукой строки. Просил тогда митрополит Иона в униженных словах приятеля своего, князя Шептяка, которого знал по посольским делам, о помощи в представительстве казанскому хану Махмуду. С письмом этим посылал двух слуг с подарками. Задумался Шептяк-бек, разглядывая старославянскую вязь письма. «Смилуйся над нами Аллах! Как переменчиво колесо жизни, восемнадцать лет назад московиты униженно просили казанского господина о встрече, сегодня же мы кланяемся князю московитов!»[132]
Отложив грамоту московского митрополита, илчи[133] позвонил в серебряный колокольчик, лежавший на столе. Бакши Латыф-мурза явился в тот же миг:
– Принесите, уважаемый бакши, тайный архив и позовите хранителя казны.
Хранитель ханской казны считал себя персоной важной и к илчи, который не так давно подвергался опале, идти не спешил. Шептяк-бек к его приходу уже нашёл в архиве интересующие его бумаги. Бумаги эти относились к последнему году правления хана Махмуда. И лишь потому, что хан был тогда сильно болен и болезнь его закончилась смертью, принять что-либо важное по этому вопросу не удалось. Да и правление сына Махмуда, Халиля, было столь коротко, что и здесь ничего не успелось. Шептяк-бек не отрывал глаз от уже прочитанных когда-то строк. То было письмо от князя, подвластного ханству народа башкир. На границе княжеского удела, в великих горах Яицких
