Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
При последних словах дипломата в полных недоумения глазах ханского казначея мелькнул проблеск радости:
– Это хорошо, когда казна полна, и никто не запускает в неё руку. Мой дед учил меня, что многие правители любят тратить казну, не пополняя её при этом. Ханству с пустой казной грозит вымирание, оно становится подобным нищему дервишу, гремящему своей глиняной чашей для подаяний.
Аслам-бека даже передёрнуло, словно нарисованная им самим картина уже грозила его родной стране.
– Но нам не следует этого опасаться, – осторожно продолжил Шептяк-бек, – хан получит средства на содержание своих воинов, ваша казна останется нетронутой. К вашему же сану, мой уважаемый бек, прибавится почётная должность начальника монетного двора.
– О! – возглас удивления, вырвавшийся из горла Аслам-бека, вызвал новую улыбку на лице бека Шептяка.
– Я думаю, только вам повелитель доверит эту ответственную и тайную миссию. К тому же ваш монетный двор никогда не опустеет, хан будет брать изготовленные монеты, но с рудника будет поступать новое серебро.
– Аллах Всемогущий, как всё просто, – прошептал ханский казначей. В это мгновение он уже видел себя самым приближённым лицом хана Ибрагима, а свой будущий монетный двор неиссякаемым источником серебра, текущим через его руки.
– Яицкие горы и в самом деле так богаты? – всё ещё находясь под властью своих видений, спросил Аслам-бек.
– Я могу рассказать притчу, которую башкиры передают из поколения в поколение, – произнёс Шептяк-бек.
Он расслабил напряжённое тело и поудобнее устроился в канапе. Теперь он ясно видел: Аслам-бек побеждён и будет хранить тайну из-за одной только боязни потерять новое место, какое пообещал ему старый дипломат.
– Было это в далёкие времена, когда на небе сияли два солнца. Одно блистало днём, а другое освещало землю ночью. Надоело это одному башкирскому баю, не мог он спать ни днём, ни ночью. И бросил тогда клич по всей башкирской земле: «Кто сумеет сбить стрелой одно из солнц, тот получит половину моего улуса и дочь-красавицу в жёны». Много джигитов приехало попытать счастья, да только никто не мог сбить солнца. И пришёл тогда великий батыр, славящийся силой своей могучей. Зарядил он серебряный лук стрелою сверкающей и пустил её в небо. Долго летела та стрела и добралась до солнца. Попала стрела в самую середину и расколола солнце. Упала его половинка на землю, а другая осталась на небе. Та половинка, что на землю упала, ударилась о камни Яицких гор, разбилась на мелкие сверкающие частицы и наполнила недра гор золотом, серебром и драгоценными камнями. А ту, что на небе осталась, назвали луной, и по ночам светила она неярко, никому не мешая спать.
– Хорошая притча, – прикрыв глаза, медленно произнёс Аслам-бек, – значит, в этих горах не только серебро можно добыть.
Усмехнулся Шептяк-бек: «Никогда не будет предела жадности у ханского казначея. Не получил ещё серебра с рудника, а мечтает уже о большем!»
Глава 4
В стенах Московского Кремля, в великокняжеских палатах, дожидался великий князь Иван III своей новой жены. Ещё зимой отправилось новое посольство во главе с вездесущим Иваном Фрязиным по уже проторенному пути в Рим. Закончились длившиеся три года переговоры папы римского и московского государя. Теперь русское посольство отправилось не для переговоров, а за самой византийской царевной. В Риме к тому времени почил папа Павел, и конклав по традиции заперся в Ватикане, а через несколько дней известил Рим и весь католический мир об избрании нового папы, пустив из трубы Ватикана белый дым[137]. По дошедшим до Москвы сведениям новый папа римский короновался тиарой папской под именем Калист. Но для московского посольства и уже решённого ранее вопроса о браке византийки и русского князя смена папы не имела большого значения. В великокняжеских грамотах начертали имя нового папы и отправили их с посольством.
Князь достал ларец, устроенный в тайном месте, а из него извлёк на свет портрет будущей супруги, писанный подобно иконе. Вещицу эту привёз год назад папский посол Антон Фрязин, именовавшийся в Риме Антонио Джисларди. Русский государь прозвал его Фрязиным оттого, что обнаружилось родство между Иваном Фрязиным и римским послом. А приходился тот Антонио племянником Ивану Фрязину, носившему в Италии имя Джан Батистделла Вольпе. Оба итальянца устроились на жительство в Москве и приносили немалую пользу великому князю не только в деле сватовства к византийской принцессе, но и большими познаниями своими в инженерном деле.
Иван III не без интереса вглядывался в писанное художником лицо принцессы. С портрета, выполненного в лучших традициях итальянского Высокого Возрождения, глядело на него белое пухлое лицо с круглыми глазами и не лишённое приятности. Из-за иноземных одежд, украшавших принцессу, нелегко было уловить, то ли многочисленные, шитые золотом, платья делают принцессу полной, то ли сама она дородна телом. Великий князь украдкой вздохнул. Что принесёт ему этот союз? Сколько споров было в Боярской думе, сколько разговоров с матушкой – великой княгиней, сколько с митрополитом проведено было ночей в одних и тех же думах? Столько же, сколько было доводов за этот брак, столько же было и противных ему. А кроме всех выгод и потерь в великокняжеском браке получал он жену, с которой следовало делить постель и рожать детей. И тайно государь боялся этого более всего прочего. После смерти супруги да и при жизни её, когда великая княгиня Мария Борисовна была тяжело больна, спал он тайно с дворовой девкой, прибиравшей его покои. Ладная была девка, справная и лицом и телом, а что влекло к ней больше всего, была та девка немой. Никто и не знал о забавах великого князя, кроме его доверенного постельничего. А год назад девка понесла, и пришлось отправить её с ребёнком в глухую деревеньку, обеспечить пропитание ей и великокняжескому отпрыску до конца дней. Теперь явится в его покои не девка, которую можно было, задрав подол сарафана, опрокинуть на постель. Войдёт в его жизнь особа царской крови. Как подступиться к ней, как вести себя с высокородной женой, привыкшей к галантному обращению?
Великий князь отложил портрет царевны в сторону и заходил тяжёлыми шагами по горнице, заложив руки за спину и ссутулясь. Не одни только мысли о будущем потомстве и продолжении рода посещали в этот неспокойный год великого князя. Управление государством, которое он создавал шаг за шагом, требовало неимоверных умственных и физических усилий. Порою мало ему было дня, полного заседаний в душной Боярской думе, и ночами поднимался он с постели и ходил взад-вперёд по опочивальне, прокручивал в голове тяжёлые неповоротливые мысли.
