Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Ещё месяц великий князь держал совет с митрополитом Московским Филиппом и с матушкой своей, великой княгиней Марией Ярославной. Собирали и Думу боярскую. А числа 20 марта 1469 года в далёкий Рим отправилось московское посольство во главе с Иваном Фрязиным ко двору папы Павла II с просьбою Ивана III послать описание византийской царевны и договориться обо всех сторонах этого брака. Столь незатейливой, но вполне приемлемой в таком важном вопросе просьбой московский государь оттянул решение судьбоносного для Великого Московского княжества вопроса. На Руси был лишь один случай, когда московский князь женился на иноземной княжне[97]. Теперь же, когда государство оказалось в изоляции от католической Европы, сохраняло независимость русской церкви, любое иноземное вторжение было вызовом установившимся традициям. Как бы то ни было, но у великого князя Ивана было достаточно времени обдумать свой следующий шаг, решить, взять ли ему в жёны дочь Палеологов или отказать Риму в их просьбе.
Глава 23
Между тем дела иного свойства звали великого московского князя. Задуманный ещё осенью военный план похода на Казань требовал своего исполнения.
Поход московских войск начался с середины апреля 1469 года. Большой полк двинулся в судах по Москве-реке и Клязьме. Коломенские и Муромские полки двигались по реке Оке, владимирцы и суздальцы – по реке Клязьме, а прочие отряды – по Волге. Местом встречи судовых ратей[98] был назначен Нижний Новгород. Воевода южной рати Константин Беззубцев, как только прибыл в Нижний Новгород, получил от великого князя грамоту. Иван III писал: «Повелеваю собрать в Нижнем охочих людей для похода под Казань. Войску твоему и тебе, воевода, приказываю сидеть в городе…»
Но события повернулись неожиданной стороной и для воеводы, и для великого князя. На брошенный клич откликнулось великое множество народа, и воины решили сами идти на Казань освобождать братьев-христиан. Сам воевода не посмел ослушаться наказа великого князя и остался в Нижнем Новгороде с поредевшим полком. Охочие же люди избрали своим воеводою Ивана Руно и двинулись вниз по Волге. Княжеский писец, который двигался неотступно за полком, писал: «Первый день до ночлега прошли шестьдесят вёрст, во второй раз заночевали у Чебоксар. В неделю пятидесятную[99], в воскресный день, на рассвете наши суда встали у Казани».
В предрассветном тумане многочисленное войско сошло с судов и напало на ещё не отошедший ото сна казанский посад. Занялись огнём дома, закричали люди, заметались в ужасе по узким улицам. А на улицах их ждала смерть. Кремлёвские ворота закрыли при первых знаках тревоги, и некуда было укрыться правоверным, кроме слободских мечетей. Но и там настигали их московиты и крушили саблями. В строениях, примыкавших к невольничьему базару, нашли полоняников из земель московских, рязанских, литовских, вятских и пермских. Невольников освободили, и войско, по приказу воеводы, отступило назад, к судам.
Посад пылал огнём, и в нём стало опасно оставаться, к тому же Руно побоялся выступления казанского хана, у которого в крепости было немало отважных воинов. Потому русская рать на судах отправилась к острову Коровнич, где воевода приказал дожидаться прихода свежих сил. Гонцы, посланные в Нижний Новгород, призывали большого воеводу Беззубцева двинуться со своим полком к Казани, дабы общими усилиями овладеть твердынею басурманскою. Лёгкая победа без потерь окрылила охочих людей воеводы. Многие из них успели пограбить богатые купеческие караван-сараи, и сейчас вино лилось рекой. С тревогой смотрел воевода на веселившихся ратников, чувствовал: всё тяжелей будет ему управлять этими людьми, живущими по законам вольных ушкуйников. На седьмой день на остров добрался беглый русич. Русского полоняника доставили к воеводе.
Иван Руно восседал в новом шёлковом шатре из посадской добычи на обитом парчой стуле с подлокотниками. Одна лишь рубаха, своя, русская, с вышитым воротом и серебряными пуговицами да прямой пробор на русых кудрях. Беглый русич упал в ноги, но подползти ближе не осмелился, стеснялся своей ветхой рубахи да разорванных портков:
– Батюшка князь! Послали меня все полоняники наши, что в крепости заперты, на тебя одного уповаем, от тебя ждём защиты! Царь Обреим[100] зверствует над нами. Слышали мы, как только вы пойдёте на штурм, нас выставят на стенах с женщинами и детьми, как живые щиты. А потом, говорят, пусть забирают свой полон. – По заросшему бородой лицу протекла слезинка. – На тебя только надёжа, батюшка князь, придумай, как уберечь жён наших и деток малых. Басурман никого не пощадит! Он нас каждый день на поле изводит. Соревнуется со своими башибузуками в удали, кто больше голов русских срубит.
Замолчали набившиеся в воеводский шатёр воины, помрачнели их лица.
– Сам-то ты откуда будешь? – тихо спросил Иван Руно.
– Из Коломны я, батюшка князь. У коломенского князя мастером по железу был. – И вдруг, опомнившись, быстро заговорил: – Самое главное забыл сказать, как увидел своих, так и ополоумел от радости. Обреим готовится со всей землёй своей казанской напасть на вас. Уж и насады готовы, чтобы воинов перевозить, и помощь к ним идёт из их городов басурманских. То я в царских мастерских слышал, где щиты куют, меня туда подмастерьем определили. А как узнал, так в ту же ночь и переметнулся через стену.
Воевода стремительно встал, накинул на плечи плащ из алого шёлка, взял поданный шлем:
– Вот это дело, нет ничего лучше жаркой сечи! А то радость ли щупать сонных баб по посаду да таскать узлы с добром. Вот где теперь и покажем удаль молодецкую и доблесть нашу русскую!
Весть о готовившемся
