Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
– Наслышан ли ты, Иван, о том, что земляк твой прибыл в Москву? – прищурив пытливый глаз, спросил московский князь.
– Наслышан, великий князь, – отвечал Фрязин.
– Говори, что знаешь по этому делу?
– Я тут с утреца дьяков посольских пытал, они много интересного порассказали. Известно ли великому князю, что послы из Милана прибывали ко двору вашего батюшки без малого лет двадцать назад? Да и ваш батюшка отправлял послом Николая Ралева к герцогу Франческо Сфорце за два года до своей кончины. А речь тогда шла о союзе против татар. Должно быть, кончина вашего батюшки помешала решению вопроса.
– Ты хочешь сказать, что папский посол прибыл в Москву для того, чтобы предложить союз для борьбы с татарами или османами?
– То было бы глупостью, светлейший государь, – поморщился Фрязин. – Не вижу большой надобности для папского престола помогать православной Московии в борьбе с татарами. А бороться с османами нет резона Москве! До турков вам далеко, да и дела нет в том: в мире они, или в войне с италийцами. Если здесь замешан «старый лис» – епископ Виссарион, тут дело пахнет былыми надеждами Папы: связать Русь унией, от которой отказался ваш батюшка. Папа Павел II, должно быть, спит и видит, как он управляет всем христианским миром.
– То пустые надежды! – Иван III даже притопнул крепким сапожком по дубовым половицам. – Никогда православная Русь не пойдёт на поводу у Рима.
В горницу степенной походкой вошёл думный боярин, расчёсанная борода блестела, помазанная маслом, и сам наряд боярина, богатый, торжественный, был под стать моменту. Одна на другую были надеты не менее пяти одежд[86]. Поверх шёлковых портов и рубахи, расшитой узорочьем из речного жемчуга и золотой канители, зипун[87] травчатого шёлка. Затем красовался бархатный кафтан, а уж далее шла парчовая ферязь[88] – особая гордость боярина. На плечи боярин, несмотря на жарко натопленную горницу, накинул кунью шубу, крытую красным бархатом. Поклонившись великому князю в пояс, боярин молвил густым голосом:
– Пожалуйте одеваться, великий князь, приём посла уж скоро.
Фрязин поспешно соскочил с лавки, небрежно поклонился князю Ивану, за что был одарен сердитым взглядом боярским:
– Позвольте откланяться, государь.
– Откланяться ещё успеешь, готовься быть на приёме. Всё примечай, ежели какую хитрость за греком почуешь, в тот же час мне доложишь. А там после и договорим!
Великий князь махнул рукой и отправился одеваться.
Встреча, по своему обыкновению, проходила в Приёмной палате. Прибывшим римским послам – папскому канонику – греку Юрию, мелкопоместному дворянину из рода герцогов Сфорца и толмачу повелели сдать своё личное оружие, дабы не оскорблять воинственным видом взора московского государя. Папский каноник лишь развёл руками, едва выглядывающими из широких рукавов сутаны.
– Моё оружие – слово Божие, – кротко молвил грек Юрий.
Потомок рода Сфорца с неохотой отстегнул дорогой кинжал, с которым расставался лишь отходя ко сну. Так же поступил и толмач, в котором и вид, и одежда выдавали дворянское происхождение.
Думный окольничий[89] почтительным кивком головы пригласил послов и пошёл сам впереди, указывая дорогу. Спустя минуту папские послы ступили в обширную палату, выстланную красной ковровой дорожкой, ведущей прямо к государеву месту. На маистате[90] в неглубокой, полуовальной нише, под балдахином венецианского бархата стоял высокий трон без подлокотников, выложенный золотыми пластинками. По высокой треугольной спинке и узорчатым краям трона проходили в три ряда вкрапления драгоценных камней и мелкого жемчуга, словно нанизанного в одну бесконечную нить. Послы поначалу бросили взгляд не на великого князя, коего лицо заслоняла тень, падающая от балдахина, а на четверых рынд[91] в белых одеждах и золотых нагрудных цепях, стоявших на ступенях маистата. В руках рынды держали позолоченные топорики-чеканы на длинных обушках, положив их на правое плечо лезвием вперёд и немного вверх.
Послы почтительно склонились перед государем Московским великим князем Иваном, но всё косили глаза на нарядных рынд, словно и обращались к ним. Может, оттого что лица этих пресветлых отроков были перед глазами, а лицо московского князя всё оставалось в тени.
– Посланы мы к тебе, светлейший государь, повелитель Руси и других земель, от имени святейшего кардинала Виссариона, с поручением вручить послание…
Грек говорил витиевато, столь же витиевато переводил его слова римский толмач. Но у князя Ивана в тени балдахина примостился свой толмач, Иван Фрязин. Тот споро ловил саму суть речей римских посланцев и передавал её шёпотом государю. Как долго не говорил посол, а ценного великий князь Иван узнал только одно: всё, что желал сказать ему Виссарион, содержало послание. Послание это, свёрнутое трубочкой, со свисающими печатями и позолоченными шнурами, толмач уже вынул из бархатного мешочка и торжественно держал перед собой. Как только папский каноник закончил свои речи, так толмач и передал ему свиток. Папский посол шагнул вперёд, неся послание на вытянутых руках, а ему навстречу уже шёл боярин – доверенное лицо московского князя. Боярин кардинальскую грамоту принял с поклоном. В ту же минуту и великий князь переменил, наконец, своё положение на троне, так что послам стало видно лицо не старого[92], но несколько мрачного человека, в чертах которого трудно было предугадать какие-либо решения. Государь встал с трона, указывая этим, что приём окончен, но произнёс фразу, какую с замиранием сердца ожидали послы:
– Ждём вас к вечерней трапезе откушать хлеба[93].
Среди послов других стран, уже исполнивших свою миссию, римляне были наслышаны о ритуале русского двора, который мало практиковался среди западных дворов. Приглашение к столу государя значило большую честь для послов, и папские посланники тут же склонились в поклоне, поблагодарили великого князя за приглашение.
А Иван III, отправившись в свои покои переодеться, поторопил дьяков:
– Чтобы до вечерней трапезы послание было переведено и прочитано. Желаю знать, о чём пишет мне кардинал Виссарион!
Московский князь был почти уверен, что Рим направил своё посольство, дабы прощупать настроения молодого государя и решить, стоит ли заводить с ним речь об объединении всего христианского мира. Но грамота кардинала, к удивлению великого князя, содержала нечто другое. В своём послании Виссарион сообщал, что в Риме проживает дочь деспота Аморейского Фомы Ветхословца – византийская царевна Зоя Палеолог, православная христианка, которая не хочет идти в латынство[94]. И как государь равной веры, не пожелает ли великий князь московский взять царевну в жены. «Ибо наслышаны мы о вашем недавнем вдовстве, светлейший господин…» Последние слова кардинальского послания повергли молодого князя в
