Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Мурза опустился на низкое саке, словно ноги не держали его, сжал руками голову:
– Маленькой Шахназ уже нет в живых, и никто не смог мне ответить, почему самая крепкая из дочерей Тимера так рано понадобилась нашему Всевышнему…
– А что же Нурсолтан? – тихо вопросил хан Менгли.
– А Нурсолтан отдана в жёны волку Ибрагиму! – Хусаин резко подскочил со своего места, заметался по комнате. – Он даже не допустил твоих послов до казанского дивана. Ибрагим давно глотал слюни, глядя на жену брата. Нурсолтан слишком лакомый кусочек, чтобы позволить ей стать счастливой.
В словах Хусаина слышалось что-то страшное и безысходное, что кололо грудь мурзы и не могло выплеснуться наружу. Менгли-Гирей не отрывал взгляда от мрачно вышагивающего по комнате мурзы:
– Почему ты уехал из Казани?
Кочевник усмехнулся:
– У меня не было выбора. В один из дней, когда я не нашёл сестры в покоях, отправился к хану Ибрагиму за объяснениями, но со мной не стали разговаривать, в тот же день выдворили из Казани и из самого ханства с запретом когда-либо появляться в тех местах. Вместе со мной была выслана и личная гвардия ханум, состоявшая из воинов нашего рода. Они-то мне и поведали, что после первой же брачной ночи по приказу казанского повелителя сестру увезли в неизвестном направлении. А однажды мне рассказали…
Хусаин вдруг замолчал, не сводя напряжённого взгляда со стены.
– Я думаю, господин, вам не стоит об этом знать, – неожиданно произнёс он. Но Менгли-Гирей качнулся к мурзе, ухватил его за отвороты овчинного бешмета, по обыкновению кочевников вывернутого шерстью наружу[79], он даже не обратил внимания на шибанувший в нос густой кислый запах овчины, смешанный с запахом конского и человеческого пота:
– Говори!
Этот короткий, произнесённый властным угрожающим тоном приказ не напугал мурзу.
– К чему прибавлять лишние страдания, повелитель? Если ковырять кровавую рану, она не зарастёт никогда. А Нурсолтан стала женой хана Ибрагима, и сам Всевышний соединил их узами брака.
– Говори, я хочу знать всё, Хусаин.
Менгли-Гирей отпустил ворот бешмета мурзы, устыдившись своего враждебного порыва.
– Хорошо, мой господин, – медленно произнёс мурза, – слушайте же. Один из нукеров видел, как на рассвете евнухи вынесли Нурсолтан из покоев хана. Госпожа была без сознания и вся в крови. Никто не знает, что этот зверь в обличии человека делал с ней, но он имел на неё все права, – с горечью закончил мурза.
Крымский хан заскрежетал зубами. В порыве ярости он шагнул к выходу, распахивая двери, но голос Хусаина остановил его:
– Ни к чему делать неразумные шаги, когда вы ослеплены гневом, повелитель. Подумайте, что скажут ваши люди, что скажут крымские владетели бейликов! Вы только сели на этот трон, не боитесь потерять его только потому, что жажда мести кипит в вашей груди?
Мурза коснулся руки хана, пригласил его вновь войти в комнату:
– Вам следует забыть о Нурсолтан, мой господин. Теперь вы должны думать о ханстве, которое ждёт вашего мудрого правления!
– Но Нурсолтан? Как же она? – Хан, недоумевая, искал на лице мурзы Хусаина какие-то чувства или хотя бы отголоски их, но лицо кочевника было неподвижно и непроницаемо. – Она же твоя сестра!
– Да, мой хан, она – моя сестра. Но теперь она – жена хана Ибрагима, и он ей господин! Гнев хана, как бы он ни был велик, скоро утихнет. Он по-своему любит Нурсолтан и не захочет потерять её. А вам следует забыть о ней. Грех думать о чужой жене и желать её. Судьба воспротивилась тому, чтобы вы были вместе, Аллах отнял у вас Нурсолтан, но дал взамен ханство отца! Кто мы такие, чтобы судить решения Всевышнего?
Менгли-Гирей склонил голову, он не хотел, чтобы мурза видел опасный блеск его глаз. О, никогда! Никогда ему не забыть эту женщину! И если даже Всемогущий Повелитель лишит его всего, что он имеет в жизни, погибая от жажды, в самом сердце пустыни, он будет думать только о ней, о самой прекрасной женщине, которую он полюбил далёким весенним днём в цветущей степи.
Глава 22
За оконцами Кремлёвских палат шёл мокрый снег. Великий московский князь Иван III в задумчивости рисовал узоры на стекле и думал о своём – затаённом. А рука сама выводила, и получился то ли просто затейливый узор, то ли профиль человечий. Вгляделся великий князь, и правда, похож, вот и нос крупный, и крутой лоб, и завитки чёрной бороды. Не иначе грек Юрий, посол римский, который прибыл вчера пополудни ко двору московского господина. Вокруг этого посла и отправившего его кардинала Виссариона всё утро вились мысли великого князя: «Что понадобилось папе Павлу II от Москвы? Что на этот раз готов предложить хитромудрый грек Виссарион?»
Уж тридцать лет минуло, как греческая православная церковь заключила унию[80] во Флоренции и подчинилась Папе Римскому[81]. И византийский император, и патриарх константинопольский склонили голову перед папским престолом. О тех днях молодой князь достаточно был наслышан. Византийцы опасались османов и желали дорогой той ценой купить себе помощь для борьбы с агрессивными соседями. Греческий епископ Виссарион в то время уже старался на славу папскому престолу. Был у него сговор и с московским митрополитом Исидором. Но вернувшегося с кардинальского собора из Флоренции митрополита-вероотступника отец Ивана – великий князь Владимирский Василий Васильевич велел сослать в монастырь[82]. Новым митрополитом назначили рязанского епископа Иону. Тогда же Московская митрополия вышла из-под власти константинопольского патриарха, и Русь, как и прежде, осталась в православии, провозгласила себя автокефальной[83]. Западные же русские земли, те, что находились под властью Литвы и Польши, отдались под власть Папы Римского. Те дни минули давно. Пятнадцать лет, как перестала существовать Византия. А носитель древних православных традиций, пресветлый город Константинополь опоганен турками[84]. Так с чем же прибыл папский посол?
Приём посла великим князем был назначен на полуденное время, а с утра государь пригласил к себе Ивана Фрязина[85]. Юркий черноглазый итальянец возник перед ним словно из воздуха, так и потянулась рука перекреститься: «Свят, свят, свят!»
– Что ты крадёшься, словно нечисть какая? – с досадой промолвил князь Иван. – Ну садись. – Кивнул на лавку, крытую камчатной тканью.
Иван Фрязин уселся чинно, не страшился княжеского взора, глядел в глаза государя. В смелости итальянцу нельзя было отказать, московским законам он обучен не был и беспричинно не падал в княжеские ножки. Но за то
