Раскольники - Владислав Клевакин

Большой резной аналой, что стоял сбоку стола и на котором каждую трапезу один из монахов читал из жития святых, Никитка куда-то унес, а сам стол накрыл черной бархатной скатертью. «И откуда черт все достает?» – удивлялся воевода, размышляя об усердии своего повара.

В трапезную поднялся один из стрельцов, приставленный воеводой к архимандриту в качестве караула. Лицо его, как и кафтан, было перепачкано какой-то сажей, неизвестно где им подцепленной. Стрелец быстро поклонился и, тяжело выдохнув, все же сбиваясь, отрапортовал:

– Удар у Никанора случился, насилу откачали.

Мещеринов помрачнел. Еще не хватало, чтобы Никанор Богу душу отдал без допроса. Государь недоволен будет. Хотя ему-то какая корысть? Все под Богом ходим, днем раньше, днем позже.

– Однако засиделись мы тут, – тяжело прохрипел воевода. – Надо бы нам и дела справить. Поди лекаря среди чернецов отыщи, – грубо рявкнул в ответ стрельцу Мещеринов. – Я скоро подойду. Не угробьте мне архимандрита раньше срока.

Кулаки воеводы так сильно сжались, что на лице выступили вены. Стрелец, расширив глаза, испуганно закивал головой и рванул на выход. Мещеринов грузно поднялся.

– Собираться надо! – пробубнил он, оглядев стол.

Келлен со старшиной уже закончили трапезу и, утерев платками губы от жира, терпеливо ждали приказа. За окнами трапезной разносились крики стрельцов, погоняющих не особо поворотливых монахов. Пару раз треснули выстрелы ружей.

Мещеринов, подняв глаза к расписанному ликами святых потолку, перекрестился и тихо прошептал:

– Не мы это начали, но, видит Господь, нам завершать.

Келлен и старшина также вслед за воеводой перекрестились и поднялись с деревянных лавок. Келлен, поправив на поясе ремень и туже подтянув пряжку, моргая голубыми глазами, уставился на Мещеринова.

– Что брать будем, воевода? – осторожно спросил он.

Старшина тоже перевел взгляд на Мещеринова. Воевода понял, о чем они спрашивают, и решил не огорчать соратников.

– Будем! – уверенно заявил воевода. – Берите все и тащите сюда. После разделим.

Старшина сначала побледнел, но вскоре пришел в себя.

– Не грешно ли, батюшка?

Мещеринов глухо рассмеялся:

– Ты сюда зачем шел?

Старшина поначалу смутился, но тут же отчеканил:

– Царев указ, твое благородие.

– Ну вот. – Мещеринов кивнул головой. – Царев. А царь кто?

Келлен и старшина замолчали. Мещеринов поднял кверху указательный палец с большим перстнем.

– Царь – помазанник Божий, стало быть, и греха в том нет. – Мещеринов лукаво улыбнулся: – Мы ж не все возьмем за труды ратные.

Келлен и старшина дружно кивнули.

– И обители нужно оставить.

В разговор услужливо влез Никитка.

– Позволь, боярин, посуду серебряную взять с собой.

Воевода от удивления расширил зрачки.

– Тебе что, пес, из глиняной миски не жрется?

Никитка склонил голову и тихо проскулил:

– Не мне, твое благородие. Тебе на кухню.

Воевода махнул рукой, словно отмахнулся от Никитки, как от надоедливой мухи.

– Старшина, тащите, что найдете, сюда, в трапезную! – распорядился Мещеринов. – Я в ризницу пойду, пока архимандрит мятежный не помер.

В трапезную протиснулось довольное лицо Феоктиста.

– Ну, чего ты радуешься? – глядя исподлобья на монаха, буркнул воевода.

– Вот нашел, батюшка! – Феоктист втащил в трапезную холщовый мешок и развязал завязки на горловине.

Старшина неспешным шагом подошел к мешку и вывалил его содержимое на пол. Из мешка со звоном посыпались монеты и серебряная посуда. У Келлена и старшины от удивления открылись глаза.

– В казенной палате взял, – сопроводил пояснениями Феоктист. – Там добра этого навалом.

Мещеринов приблизился к мешку и поднял с пола монету. Повертев ее в руках, он запричитал:

– Ох, Никанор, ох и скряга.

Бросив монету обратно, воевода велел Келлену взять с собой пятерых стрельцов и идти в казенную палату.

– Все сюда тащите, – сопроводил он Келлена словами. – Ничего не оставлять монахам.

Келлен, только что отойдя от увиденного им богатства, лишь кивнул головой.

Стрельцы стаскивали в трапезную иконы в золотых и серебряных окладах. Тащили серебряную и оловянную посуду. Меха собольи и куньи в шкурках. Рукописные и печатные книги, ружья с прикладами, украшенными затейливой резьбой; порох, запасы пуль.

Грабеж Соловецкой обители воевода Мещеринов продолжал целый день дотемна. Лишь когда хмурый огрызок в плотных снеговых облаках вылез на свет Божий, воевода вступил в трапезную, дабы осмотреть добычу. Монастырская трапезная доверху была забита изъятым всевозможным добром.

Воевода, расставив ноги, расселся за дубовым столом, внимательно разглядывая реквизированное у монахов добро. После вечерней службы в трапезную, испуганно вжимая в худые плечи голову, заявился поп Леонтий с мешком денег в надежде, что Мещеринов сохранит ему жизнь. Воевода одобрительно принял его подношение. Особенно понравилась Мещеринову роскошная соболья шуба с воротником из чернобурки. Довольно хмыкнув, несмотря на теплый воздух в трапезной, воевода поспешил накинуть шубу себе на плечи. Размер шубы оказался подходящим для широких плеч московского воеводы. Шутка ли, такая добрая шуба у монахов хранилась. В ней бы по столице щеголять, а не перед воронами красоваться. Хотя кто его знает, этих чернецов, может, за долги кто отдал из бояр или в дар монастырю принесли.

Архимандрит Никанор после допроса Мещериновым был зверски избит и выброшен стрельцами в ров в одном нательном белье. На худом, изрытом глубокими морщинами лице владыки красовались кровавые ссадины. Один глаз и вовсе заплыл, посинев от сильного удара. Брошенный в ров архимандрит быстро окоченел от холода, превратившись в белое пятно на дне.

Судьба архимандрита не интересовала воеводу.

– Сам свою участь выбрал! – исподлобья буркнул воевода, услышав тихий ропот некоторых стрелецких командиров.

Отдав необходимые распоряжения стрелецким старшинам, Мещеринов спешно покинул разоренную им же обитель и широким шагом пошел в сторону пристани, укрытой белым покрывалом.

Иван Мещеринов сейчас стоял на берегу Белого моря, вглядываясь в непрозрачную даль. Крупинки снега на его морщинистом лице, смешиваясь с горячим дыханием, таяли, скатываясь по густой бороде каплями воды. Он все сделал, как велел ему царь. Больше Соловецкая обитель не будет очагом ереси и мятежа.

– Сколько монахов осталось в монастыре? – спросил он у стоящего позади майора Келлена.

– Сорок, твое благородие! – доложил Келлен, ухмыльнувшись.

– На них можно положиться? – уточнил воевода.

– Как есть! – пробасил в ответ Келлен. – Все оставшиеся в живых чернецы приняли власть государя и новые уставы.

Мещеринов довольно улыбнулся:

– Пойдем, майор, место себе в обители найдем. Нам тут еще куковать до весны.

Келлен, поджав губы, с нескрываемой злобой посмотрел на застывшие стены монастыря.

Пополудни в Святых воротах монастыря появилась фигура совсем неказистого мужичка. Бороденка худая, жидкая. Седая до единого волоса, то ли от возраста, то ли от жизни никудышной. Одежа на мужичке в дырах вся, местами латаная заплатами. Со стороны за юродивого можно