Раскольники - Владислав Клевакин

– Ушел кабан, государь, – запричитали загонщики. – Собаки след взяли, а он в Кривую балку шасть – и пропал. Никак не могли сыскать.

Боярин покачал головой:

– И чего вас, дармоедов, кормим, кабана не могли загнать.

Загонщики нелепо жали плечами и отряхивали с воротников холодный снег.

– Государь! – звонко выкрикнул Иван Прозоровский. – Скачет, кажись, кто-то.

Царь развернул коня. По дороге, ведущей от Коломенского дворца, клубилось белое снежное облако.

– Лихо скачет, государь! – улыбнулся Федор Ртищев. – Видать, вести важные.

Царь махнул рукой:

– Да какие важные, Федя. Суета все одна.

– Не скажи, государь! – усомнился Ртищев.

Однако всадник не сбавлял ход, выбивая из-под копыт вихрящиеся снежные клубы. Не достигнув царского кортежа, он вскинул одну из рук, крепко сжав в ладони свиток.

– Письмо тебе, государь! – во всю глотку заорал всадник. – Депеша с Соловков.

Ртищев испуганно дернулся, но, увидев улыбающееся лицо царя, тут же повеселел. Всадник осадил коня и, спрыгнув, побежал прямо к Алексею Михайловичу.

– От воеводы Мещеринова депеша, государь! – быстро затараторил посыльный.

Ртищев спрыгнул с лошади и подошел к посыльному.

Бояре в санях зашевелились, скидывая с себя тяжелые шубы. Всем хотелось оказаться в этот момент рядом с царем.

Лицо посыльного светилось от счастья.

– Что в письме-то? – поинтересовался Алексей Михайлович.

– Взяли, государь, Соловки. Взяли! – зачастил посыльный.

– Штурмом али сами сдались? – попытался уточнить Ртищев.

– Не знаю, боярин. Не знаю я, – вновь затараторил посыльный. – В письме все указано. Воевода Мещеринов велел не мешкая в Москву везти. Я во дворец, а государь, говорят, на охоте, а куда поехал, не знают. Вот я и искал тебя всюду. В Измайловском был и в Сокольниках был. Две лошади загнал, пока сыскал.

Царь принял у посыльного письмо, засунул его в подол кафтана и пришпорил коня в сторону дворца.

– Кончай охоту! – во все горло заорал князь Ромодановский.

Свита Алексея Михайловича устремилась следом за ускользающей в снежных клубах фигурой царя.

В царских покоях было тихо и мрачно. Не спасала даже дюжина свечей, зажженных в комнате по всем углам. Царь приказал накрепко запереть входные двери в его покои, предпочитая услышать о падении Соловецкой обители именно из уст Ртищева.

«Вместе начали, – рассуждал Алексей Михайлович, – вместе и закончим».

Не было лишь одного прямого и непосредственного участника данного начинания, патриарха Никона. Почитай, десяток лет Никон в ссылке в Ферапонтовом монастыре томится после своего низложения на Большом Московском соборе. Давеча прислал Никон прошение царю дозволить ему остатки дней своих провести в Кирилло-Белозерском монастыре. Там ему сподручней дни свои закончить будет. Уважил царь прошение бывшего патриарха.

– Ты разворачивай, Федя, письмо-то, – предложил царь. – На меня не смотри. У меня в голове много мыслей таится. Не поверишь, словно рой пчелиный, что на пасеке в нашем саду.

Ртищев улыбнулся и достал ножичек. Аккуратно вскрыв воеводскую печать, чтобы не повредить бумагу, Ртищев вновь протянул письмо царю.

– Читай ты, Федя! – настоял на своем Алексей Михайлович.

Ртищев пробежал глазами по строкам. «Волей твоей, государь, и с благословения Царицы Небесной мятежный Соловецкий монастырь я умиротворил и к царской воле твоей покорным сделал».

Алексей Михайлович с удовлетворением кивнул головой и вслух произнес:

– Вот и все, Федор, кончились наши мучения. Почитай, вся Русь к согласию после раскола пришла.

Ртищев, улыбаясь, смотрел на царя. Алексей Михайлович подошел к обледеневшему окну. Белые ледяные узоры переплетались между собой причудливыми нитями.

– Боярыня Морозова, протопоп Аввакум… – Царь принялся загибать на руке пальцы. – Теперь вот Соловки. А сколько их еще, мятежных да безымянных, было, а, Федя?

Царь повернулся к Ртищеву. Лицо Ртищева было потерянным и отрешенным.

– Это еще не все, государь, – заплетающимся языком пролепетал Ртищев.

– А что еще, Федя? – угрюмо поинтересовался царь.

Ртищев поднял письмо на уровень глаз.

– Далее тут идет речь о наказании мятежников. Сколько кого повесили, скольких в проруби утопили, кому голову посекли.

Алексей Михайлович помрачнел.

– И сколько же? – поинтересовался он.

– Четыреста человек, государь.

– Сколько?! – с ужасом переспросил царь.

– Четыреста, государь мой, – со страхом пролепетал Ртищев.

Свиток выпал из его внезапно онемевших рук. Алексей Михайлович уселся на лавку и ухватился за голову.

– Говорил я ему: «Не лютуй, воевода! Овцы заблудшие они, монахи-то соловецкие. Казнил зачинщиков – и будет. Остальных в ссылку да в каторгу на Север сошлем».

Ртищев сел рядом.

– Лют воевода Мещеринов оказался. Ох лют.

– А ведь я говорил ему тогда: «Обитель возьми кровь из носу, а возьмешь – не лютуй. Государь наш сам решит, кому какое наказание определить».

– Видать, ослушался нас, Федя, воевода-то! – сокрушенно произнес Алексей Михайлович.

Ртищев, склонив голову, пробормотал:

– Ослушался, государь. Наказать надобно.

Алексей Михайлович выпрямился.

– Не спеши пока, Федор. Пошли на Соловки людей из Стрелецкого приказа. Скажи дядьке моему Морозову, пускай к делу самых сметливых поставит. Все подробности запишут, следствие тихое, Федя, учини. А пока никому ни слова. – Царь приложил указательный палец к губам.

Книга вторая. Протопоп

Каторжанин

Городков как Пустозерск на Русском Севере число немалое. Несколько улиц, состоящих сплошь из покатых изб посадского люда. Двухэтажные хоромы местного воеводы. Впрочем, их и хоромами-то назвать трудно. Так, добротная изба с тремя окнами в ряд да вторым этажом. Да и сам воевода был зачастую не местным, а присланным из Москвы. Больше в наказание за руки вороватые или нрав звериный. Высылка из столицы попавших в царскую немилость московских бояр была обычной практикой того времени. Так поступали московские цари, начиная с родоначальника Михаила Федоровича. У их предшественников проще было: либо голова с плеч, либо монастырь дальний.

Отличие же Пустозерска от прочих таких городков состояло в том, что на окраине посада выкопали прямоугольную яму, в которой собрали сруб из нетесаных бревен. Крышу сверху сруба справили из толстых досок и маленькой, отпиравшейся наружу дверцы. Первое время пустозерские ссыльные ютились по посадским дворам. Устраивали тайные вечери да баламутили народ. Потому и строить новую тюрьму никто из местных не хотел, пока из столицы от царя строгий указ не пришел.

Колокол на церкви пробил трижды, караульный стрелец Яков Хлыстов также трижды ударил прикладом в деревянную дверцу ямы. Пригладив рыжую косматую бороду, стрелец склонился над ямой, прислушиваясь к происходящему внизу. Тишина внизу насторожила караульного, и он, смачно выругавшись, вновь опустил приклад пищали на крышку ямы. В этот раз стрелец ударил посильнее, чтобы уж наверняка.

– Спят еретики, что ли? – с досадой проворчал он.