Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова
Жара, установившаяся в степях Дикого Поля, истомила солтана. Он беспрестанно думал о Кафе, мечтал оказаться там как можно скорей. В этом городе его ожидали крымские беи, и в Кафе при поддержке союзников-генуэзцев должно было произойти его избрание. Поспешить бы, но для этого нужно разделить силы немногочисленного отряда и оставить медленно передвигающийся гарем с малой охраной в столь опасном месте, каким было Дикое Поле. Сейчас это великое и обширное пространство, занятое только ковылём и буйными травами, не было заселено никем. Ни вольный табунщик, ни улусный бек не осмеливались облюбовать это место для своего проживания. Слишком часто на Диком Поле сходились пути воинственных татар, слишком неспокоен был этот край. А от мелких отрядов разбойников, этого разноязыкого сброда, который рыскал по степи в поисках лёгкой добычи, здесь не было отбоя. Солтан Менгли решил для себя: как только его караван достигнет земель ногайцев из рода Буджаков, он оставит там свой гарем отдохнуть и попросит местного эмира сопроводить женщин до Кырк-Ёра. А кочевья эмира Буджака всё не появлялись, и оттого так радостно закричали его воины, когда увидели заблестевшие воды Шилки-Су[74]. Здесь на равнине, где протекала Шилки-Су, между водами Днепра и Дуная, раскидывались кочевья Буджаков. А от их земель день пути до Ора[75] – крепости, где властвует ор-бей[76] Усман-Гирей, младший брат покойного хана Хаджи. Солтан Менгли поторопил людей. Они уже несколько дней не пили свежей воды, и желанная влага мелководной Шилки-Су показалась им слаще шербета.
Менгли-Гирей с наслаждением потянулся, разминая затёкшие руки, опустился в траву. В этих местах, где земля была плодородна и почти никогда не знала плуга, трава рождалась особо богатой. Но от летней жары она быстро грубела и становилась непригодной для корма скота. Близко было время, когда кочевники бека Буджака отгонят табуны лошадей к берегам огромных рек, где трава ещё долго сохранит свою сочность и свежесть. А в этих местах запылают костры. Кочевники издавна поджигали сухой ковыль и травы, чтобы старые травы не заглушали молодую поросль, которая послужит кормом для скота в будущем году. Тогда в этих степях станет невозможно жить, едкий дым будет нависать над равниной, и неосторожный путник может задохнуться в удушливом дыму. Менгли приподнялся, вслушался в неясный шум, доносившийся издалека. Слух не обманул его, к людям крымского солтана, осторожно озираясь, приближались ногайцы. Солтан безбоязненно поднялся им навстречу. Ногайцы Буджака были дружны с его отцом, да и ему, солтану Менгли, не раз приходилось ходить в набеги с воинственными кочевниками. Он и сейчас заметил среди всадников знакомого мурзу и приветственно помахал рукой.
Крымский солтан оставил в кочевье бека Ахмета-Буджака измученных долгой и трудной дорогой женщин и детей. После недельного отдыха ногайский бек обещал лично сопроводить гарем будущего крымского хана до Кырк-Ёра. А Менгли-Гирей развязав руки, мог следовать дальше.
Кафа встречала его с почестями. В этом городе он не был чужим, когда-то отец оставил Менгли генуэзцам как почётного заложника хрупкого мира, который всегда был так непрочен. Сыну Хаджи-Гирея тогда исполнилось двенадцать лет, и он жил в семьях кафийских консулов, которые менялись Генуей каждый год. Он ходил по этим улицам, с лёгкостью осваивал генуэзское наречие, изучал историю, литературу. И сейчас никто не удивился, когда на сердечное приветствие консула Джентиле Камиллы Менгли-Гирей ответил на местном наречии, принятом в Кафе.
На следующий день он уже стоял перед соборной мечетью Кафы, где его ожидали крымские беки. С внутренним трепетом в груди будущий хан глядел на величественные стены мечети. Монументальное здание было выдержано в древних традициях сельджуков. В богатой резьбе на портале мечети, изображавшей сплетённый узор из растительных побегов и пышной листвы, чувствовалась рука армянских камнерезов, издавна славившихся своим волшебным мастерством и украсивших не одно здание в Малой Азии.
Эсфан-оглан коснулся рукава его кафтана из золотой парчи:
– Мой господин, благородные беки ждут вас.
И Менгли-Гирей сбросил с себя оцепенение и решительно шагнул в прохладу соборной мечети, чтобы спустя час знатнейшие беки и владетельные эмиры крымских бейликов[77] подняли нового хана на кошме над своими головами. А ещё через несколько дней хан Менгли прибыл в неприступный Кырк-Ёр, который с нетерпением ожидал своего господина.
В те триумфальные для молодого хана дни в крепость прибыл мурза Хусаин с небольшим отрядом кочевников. Мурза поклонился в ноги крымскому повелителю и промолвил:
– О могущественный господин, не примешь ли ты в смиренные слуги свои изгнанника, преследуемого судьбой? Если тебе нужны верные воины, их крепкие луки, меткие стрелы, то лучших вассалов тебе не найти.
Менгли-Гирей сошёл с трона, поднял за плечи мурзу, взглянул в его синие, такие знакомые глаза. Как был похож мурза Хусаин со своей сестрой, окажись он девушкой, а не воином, заросшим чёрной бородкой, и хан Менгли поверил бы, что любимая оказалась рядом.
– Ты знаешь, друг Хусаин, в моём сердце и в моём улусе всегда есть место для тебя. Я прикажу сегодня же отвести покои для тебя и разместить людей, что пришли с тобой. А этим вечером прими приглашение на пир. Через день мы отправляемся в земли черкесов, священный месяц шаабан зовёт нас поточить свои клинки и получить законную добычу на землях бунтующих вассалов[78].
Но хан Менгли так и не смог дождаться вечера, чтобы вновь увидеть своего друга, только теперь наедине. В покоях, отведённых во дворце для мангытского мурзы, повелитель, наконец, задал тот вопрос, что стремился сорваться с его губ с того мгновения, как он увидел Хусаина.
– Не томи мою душу, мурза, расскажи о своей сестре.
Мурза улыбнулся, но его прежняя добродушная, искрящаяся весельем улыбка теперь превратилась в тяжёлую и недобрую усмешку.
– Мрак несчастий опустился на детей бека Тимера, злое проклятье веет над ними. Безумием и жестокостью объят разум Шагибека. Наш старший брат разметал нас по степи, отнял улус отца. Непокорных положил в сырую землю, а тех, кто сумел уйти, обрёк на вечные скитания. И дочери бека Тимера столь же несчастны, как и его сыновья. А самые
