Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Госпожа ханбика ещё не прибыла? – ворчливо вопросил хаким.

– Привратник не докладывал о появлении высокой госпожи, – кланяясь, отвечал слуга.

Сулейман уставился на покорно склонившего голову прислужника, глаз господина задёргался от гнева:

– Поистине я окружён одними глупцами! Привратник стоит у ворот, а госпожа ханбика должна прибыть незамеченной через садовую калитку! Разве я не говорил тебе об этом, мерзкое животное?

Хаким ударил прислужника посохом с такой силой, что невольник упал на выложенный мраморными плитами пол. Он привычно прикрыл голову руками и запричитал:

– Пощадите, господин, я хорошо понял ваши слова, а потому поставил привратника у садовой калитки, чтобы узнать о появлении высокочтимой госпожи!

– Исчадие ада, достойный сын отца своего – Шайтана, ты заставляешь меня волноваться из-за твоей непроходимой глупости! Я говорил, что о моей встрече с госпожой не должен знать никто, кроме тебя, а ты сообщил об этом болтливому привратнику. А он от скуки разболтает о моей встрече с ханбикой каждому встречному водоносу и носильщику!

Хаким вновь замахнулся посохом, но слуга торопливо выставил руку, защищаясь, быстро заговорил:

– Дозвольте сказать, мой могущественный господин, как мог я забыть ваши слова. Каждое ваше слово для меня подобно драгоценной жемчужине, и я внимаю их мудрости и красоте. Мой господин, привратник, которому я поручил открыть калитку для госпожи, немой. У вашего слуги нет языка, и он не сможет никому сообщить о вашей посетительнице, к тому же он так бестолков, что едва ли поймёт, какая важная особа прибыла к нам.

Сулейман неторопливо опустил посох:

– Помоги мне накинуть халат.

Прислужник поспешил исполнить повеление хозяина.

– Ты увёртлив, как рыба, пойманная в воде. Сколько ни хватай, всё равно ускользнёшь! – с одобрением произнёс хаким. – Ступай же к привратнику, узнай новости.

Но прислужнику не пришлось отправляться в сад. Створки высоких дверей, расписанные излюбленными изречениями Пророка Мухаммада, распахнулись и впустили невысокую женскую фигурку, закутанную в простое покрывало. В первый момент праведному судье показалось, что к нему явилась обычная просительница, но женщина приоткрыла покрывало, и вид блеснувших многочисленных украшений убедил Сулеймана-хаджи в обратном.

Он торопливо отослал слугу и, прихрамывая, приблизился к ханбике. Судье хотелось встретить госпожу во всём своём величии, на возвышении, где он ощущал себя могущественным вершителем судеб человеческих, но теперь думать об этом было поздно.

– Не забурлили ли воды Итиля, высокородная ханбика?! Мог ли я подумать, что когда-нибудь увижу вас в этом пристанище священного Шариата? – любезно произнёс Сулейман. Он сверлил открытые его взору глаза ханской сестры, словно пытался проникнуть в её мысли.

– Видит Аллах Всезнающий, нелегко дались мне шаги к вашей обители, о праведный хаким. – Скорбные нотки в чувственном голосе ханбики окончательно сбили с толка Сулеймана-хаджи. Он прокашлялся, стараясь оттянуть время, и всё ещё надеясь, что ханбика сама раскроет тайну своей печали.

– Э-э, – протянул он, заметив, что молодая женщина принялась отирать выступившие на глазах слёзы. По своему опыту хаким знал, женские слёзы могли затянуться надолго. – Могу ли я взять себе груз ваших горестей, достойная госпожа?

– О! – с жаром воскликнула Гаухаршад. – Этот груз смогут выдержать только ваши плечи, всезнающий хаким! Наслышана я, что нет во всей Казанской Земле более мудрого и бесстрашного судьи, чем вы, праведный Сулейман-хаджи!

Тонкая лесть, словно бальзам, пролилась на душу Сулеймана, но он и виду не подал, как ему приятны слова столь высокородной госпожи. Жизнь научила его не попадаться на сладкую приманку слов, которые испарялись в воздухе, как только их произносили.

– О чём же пойдёт речь, высокочтимая ханбика? – не меняя непроницаемой маски на лице, бесстрастно спросил судья.

Гаухаршад торопливо распахнула покрывало и вынула из-за пояса, сверкнувшего россыпью дорогих камней, белый свиток:

– Возьмите, господин хаким, отныне я вверяю судьбу нашего государства в ваши праведные руки! Прочтите этот яд предательства, который извергнул из себя мой недостойный супруг, и судите, как вам велит суд Всевышнего.

В первое мгновение Сулейман-хаджи онемел, но протянутый ему свиток взял. Бумага жгла ладонь. Никогда ещё его руки не касались столь опасного дела.

– Повелитель знает? – тихо спросил он.

Гаухаршад вскинула голову, увенчанную скромным калфаком, и произнесла:

– Великий хан уповает на вашу правдивость и честность! Он ждёт, что главный хаким Казанской Земли исполнит свой долг!

Глава 4

Казань бурлила, все обсуждали последние новости, которые обрушились на головы правоверных, как снег в горячий летний полдень. Улу-карачи Кель-Ахмед, многие годы бессменно возглавлявший диван и являвшийся главой самого могущественного рода ханства, был обвинён в измене и в час, когда солнце заходило на ночной покой, препровождён в зиндан. Диван заседал с самого утра, члены высшего Совета обсуждали вину вельможи. На суд карачи и представителей рода Ширин главным хакимом страны Сулейманом-хаджи было представлено письмо, написанное личным писцом Кель-Ахмеда и скреплённое печатью улу-карачи. Это письмо стало свидетельством гнусной измены и предательства.

Свиток вёз в Москву лучший гонец ширинского эмира. На московской границе слугу Кель-Ахмеда перехватили казаки повелителя и вместе с письмом доставили назад в Казань. Дрожащего от страха гонца представили на суд дивана. Верный служитель заплетающимся языком подтвердил, что именно это письмо, о содержании которого он ничего не знал, его господин приказал отвезти в Москву ко двору великого князя Ивана III. В письме эмир Кель-Ахмед сообщал о своём согласии тайно перейти в христианскую веру, а также способствовать введению московских войск в Казань, дабы насильно крестить правоверное население. В ответ на свою услугу улу-карачи просил наградить его троном казанским и передавать этот трон детям и внукам его.

Подобного отступничества Казань не помнила. В подвалах зиндана ханский палач пытал упорствующего писца, утверждавшего, что текст письма, отправленный в Москву, содержал иные слова. К вечеру было доложено, что слабый сердцем писец умер под плетьми. Ни карачи, ни сам повелитель не осмелились предать пыткам самого ширинского эмира. На обвинение, которое представил Кель-Ахмеду главный судья, эмир рассмеялся:

– Я, не имея трона, правил ханством, зачем мне это золочёное сидение, когда передо мной порог смерти?!

Мурза Булат-Ширин ворвался во дворец деда на закате следующего дня. Побледневший от страха управитель пал в ноги молодого господина:

– Где госпожа ханбика? – сквозь стиснутые зубы спросил мурза.

– Госпожа предаётся скорби в своих покоях, как и все остальные женщины нашего эмира.

– Скажите, что я желаю её видеть!

Булат-Ширин метался по приёмной, с раздражением натыкался на многочисленные кресла и столики. Ханская дочь явилась не сразу. Вошла неслышно, прикрывшись тёмным покрывалом, в прорези мелькали красные заплаканные глаза. Мурза невольно