Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Помоги мне, Всевышний, в моём трудном выборе, не дай свернуть с пути истины.

Глава 3

Гаухаршад скакала на коне, нахлёстывала его по взмокшим бокам камчой. Чёрный красавец, подчиняясь её желанию, мчался вдоль берега Итиля и то взлетал на пригорок, то спускался по широкой тропе в лесную чащу. Она озорно смеялась, время от времени оглядывалась и искала взглядом отставшего от неё брата. Мухаммад-Эмин нагнал её уже на равнине, на большом лугу, где поднималась сочная зелёная трава. Ханбика спрыгнула с коня, улыбаясь досаде старшего брата.

– Я не знал, что ты так искусна в скачке. Подумал, что конь понёс.

Гаухаршад любовно похлопала жеребца по густой гриве, куда были вплетены серебряные колокольчики:

– Он горяч, но ещё ни один конь не скидывал меня!

Из лесочка на простор луга вылетела охрана повелителя, но заметив, что господин спешился и беседует с ханбикой, нукеры осадили коней, смущённо затоптались на месте. Мухаммад-Эмин одарил телохранителей презрительным взглядом:

– Завтра же велю сменить всех. Они похожи на неповоротливых верблюдов!

Горячая ручка ханбики легла на ладонь брата:

– Стоит ли сердиться, повелитель, испытай их в важном деле, а не справятся, отправь пасти свои табуны.

– Какое же дело я могу им поручить, если они не в силах нагнать даже слабую женщину?

– О, брат мой, – она лукаво рассмеялась, – но и вы не смогли нагнать меня, пока я того не пожелала.

Мухаммад-Эмин нахмурился, отвернувшись, с преувеличенным рвением принялся подтягивать подпругу коня. И Гаухаршад сжалилась, пояснила:

– Открою вам тайну, моего скакуна не нагнать никому! У улу-карачи Кель-Ахмеда лучшие аргамаки во всей Казанской Земле, скакуны из ваших конюшен не в силах соперничать с быстротой копыт коней эмира.

– Вы словно гордитесь своим мужем, сестра, или ставите его превыше хана? – неожиданно спросил Мухаммад-Эмин. Он не думал, что так быстро придёт к этому разговору, но ханбика, казалось, подтолкнула его к тому, что повелитель так долго держал в своей душе.

…К началу лета в Казани окончательно сложился заговор против могущественного улу-карачи. Беспощадная жестокость ширинского эмира, его властолюбие и нетерпимость к другим знатнейшим карачи нажили Кель-Ахмеду немало недоброжелателей. Нашлись нежданные союзники среди тех, кто долгое время придерживался политики «русской» партии, но сейчас пожелал бороться на стороне хана в надежде оттеснить непревзойдённого улу-карачи. Те же, кто всегда стоял за союз с Востоком, за годы правления Кель-Ахмеда немало пострадали от произвола ширинского рода. Теперь они готовы были сложить головы за предводителя, осмелившегося свалить хитрого и опасного эмира. Только одно останавливало молодого хана: сестра. Она казалась вполне счастливой, будучи замужем за Кель-Ахмедом. Как он мог лишить её простого женского счастья? И какой удар мог нанести, оставив Гаухаршад вдовой?

– Что же ты молчишь, сестра? – осторожно переспросил Мухаммад-Эмин. – Или уста твои сковала привязанность к супругу, и ты боишься неверными речами нанести вред достопочтенному улу-карачи?

– Во мне нет страха, повелитель, – отвечала она. – Хочу лишь узнать, если я помогу убрать эмира Кель-Ахмеда с вашей дороги, не стану ли в очередной раз жертвой отвратительного торга?

Мухаммад-Эмин открыл рот от удивления:

– О Аллах, кто же говорит в тебе: женщина или сам шайтан?

Гаухаршад рассмеялась:

– Разве вы не знаете, брат мой, шайтан бегает в крови человека по его жилам. Или вы не боролись с его пагубным влиянием? А я хочу быть госпожой своей жизни! Пообещайте, когда я стану вдовой, вы не станете заставлять меня выйти замуж. Если пожелаете, я скроюсь на время в имении, пусть злые языки решат, что ханбика всю жизнь будет предаваться скорби по усопшему супругу. Не молчите же, Мухаммад-Эмин, я знаю, вам нужна такая союзница! Никто не изучил Кель-Ахмеда лучше меня, никто, кроме меня, не знает, каким оружием можно уничтожить вашего опасного противника!

Хан задумчивым взором скользнул по лицу сестры:

– Но я не думал о том, чтобы убить ширинского эмира. За его спиной стоит могучий род, десятки знатнейших мурз, тысячи воинов.

– Диван может приговорить к смерти любого вельможу, предавшего страну!

– Но в чём, столь опасном, можно обвинить самого главу дивана?

– Доверьте это мне, повелитель. – Ханбика вставила ногу в посеребрённое стремя и легко взлетела в седло. – Я сообщу вам, как только всё будет готово.

Мухаммад-Эмин проводил Гаухаршад удивлённым и одновременно восхищённым взглядом. Его сестра, пожалуй, стоила десятка вельмож-заговорщиков, и сейчас её изворотливый женский ум мог принести больше пользы общему делу, чем даже открытое восстание народа.

Главный хаким[61] Казанского ханства получил этим утром тайное послание от хана Мухаммад-Эмина. Повелитель просил почтенного хаджи Сулеймана принять его сестру – ханбику Гаухаршад, но оставить визит госпожи в полной тайне. С той минуты, как он получил послание правителя, главный хаким не находил себе места. Прихрамывая, он ходил взад-вперёд по длинному залу с колоннами, где волею Аллаха по традиции вершил высший суд Шариата. Здесь почитаемый всеми хаким любил произносить нравоучительные речи:

– Шариат, дарованный нам мудростью Аллаха, образуется из законов. Он подобен забору, окружающему сад познания Всевышнего Судьи нашего. Непросвещённым людям нужна ограда, чтобы не преступили они черту из сада веры в хаос безверия!

Сейчас его почётное место на высоком возвышении пустовало. Хаджи Сулейман не мог заставить себя заняться накопившимися бумагами, чтобы в потоке обыденных дел спокойно дождаться высокородную посетительницу. Казанский хаким, достигший высшей судебной должности великого улуса, имел в своей долгой жизни всё. Он был рождён в знатной и богатой семье, долгие годы учился в признанном куполе ислама на Востоке – в благословенном городе Бухаре. Вернувшись в Казань, Сулейман прослыл самым беспощадным кадием одного из ханских округов. А вскоре Всевышний вознаградил его рвение и труды главным чином среди всех судей страны. Одного только не дал Аллах смиренному рабу своему – телесной красоты. Хаким Сулейман был рождён горбатым. И как все смертные, наделённые этим уродством, казанский хаким имел длинные, обезьяньи руки, впалую грудь и сгорбленную спину. Мало кто замечал его уродство, когда судья восседал на своём возвышении в зелёном тюрбане и белом халате, накинутом на плечи. Праведность и возвышенность Сулеймана-хаджи, говорившего устами Шариата, никем не оспаривалась. И только приближённые помощники хакима и его слуги знали, каким завистливым и злобным нравом обладал их господин.

Хаджи Сулейман устал метаться по залу, позвонил