Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммад – Посланник Его!..

Глава 5

В году 1503 великая княгиня Московская Софья Фоминишна Палеолог слегла от тяжёлой болезни, приступы которой мучили государыню последнее время. Великая княгиня призвала своего супруга Ивана III и взяла с него клятву в том, что в этом же году князь женит своего наследника – старшего сына Софьи – Василия. Наследнику великокняжеского трона пошёл двадцать четвёртый год. Среди боярских родов давно зрело соперничество, каждое знатное семейство желало породниться с будущим великим князем, но сам Василий не спешил надевать на себя ярмо брака. Среди своих друзей – дворянских молодцев, чьих худородных отцов когда-то приблизила к себе Софья Палеолог, Василий славился свободным и озорным нравом. Великий княжич не спешил обременять себя и делами государства, он с трудом высиживал на приёмах послов и длинных обедах, где был обязан присутствовать как наследник правителя. Но воле умирающей матери Василий противиться не стал.

По всей русской земле бросили клич, и вскоре в Москву стали съезжаться почтенные боярыни со своими дочерьми. Смотрины наметили на начало лета, а пока дворовые девки сбились с ног, разыскивая на богатом московском торгу дорогие материи, жемчуга и украшения, призванные украсить знатных невест.

Боярыня Сабурова с утра переругалась с искусницей Марфой, кому поручила шить наряд для младшей дочери Соломонии. На красавицу Соломонию род Сабуровых возлагал все свои надежды и чаяния. Боярская дочь к шестнадцати годам выросла в статную девицу, белокожую да румяную. В синих её глазах словно озёра плескались. Боярыне хотелось подчеркнуть красоту девичьих глаз, оттого и повелела Марфе купить на торгах материю цвета неба ясного. А как принялись шить да примерять будущий наряд великокняжеской невесты, боярыня Сабурова запричитала. Шёлк слабой синевы унёс и свежесть девичьего лица, и яркость глаз, сделав невесту бледною да невзрачною.

– Всё ты виновата, злыдня! – Боярыня забыла о своём высоком положении, накинулась на Марфу, сорвав с её головы повойник. Она ухватила мастерицу за сложенные вокруг головы жидкие косицы. – Кто хвастался, что нет лучше искусницы во всей Москве? Кто говорил, что шил наряды для самой матушки великой княгини? Али тебя кто научил за два дня до смотрин испортить всё дело?!

От своей собственной догадки боярыня обомлела, уселась на скамью, крытую камкой, прижала руки к груди:

– Говори, бесовское отродье, кто научил тебя красоту доченьки моей извести? Не Шуйские ли? Али Мстиславские? Говори, пока не велела пороть тебя на конюшне!

Марфа выла, размазывала слёзы по щекам:

– Богом клянусь, животом своим, матушка боярыня, только вам я верна, пощадите! Не сами ли вы велели купить такой материи, позвольте пойти на торги да купить другого!

– Другого?! – вскричала боярыня. – Осталось два дня до великокняжеских смотрин, о том ты подумала?

Марфа бросилась на колени, заговорила с жаром:

– День и ночь буду шить, дайте только девок в подмогу. Будет наша ягодка краше всех!

– Готовься! – Боярыня поднялась во весь свой немалый рост, сурово взглянула на мастерицу. – За материей сама поеду, никому не доверю.

На торгах, раскинувшихся на большой площади недалече от Грановитых палат, возведённых италийским зодчим Фиоравенти, боярыня Сабурова сошла с возка. Величественным взором окинула она суету, которая царила вокруг. Торговые ряды шумели и кричали, отчаянно люди торговались и били по рукам. По краю в своём ряду восседали подъячие, из тех, кто горазд был написать любую челобитную хоть самому батюшке великому князю. Рядом в ловких руках цирюльников поблёскивали их острые орудия:

– Стригу, брею, беру грош да малую полушку!

Боярыня остановилась в раздумье, в какой ряд свернуть. Вон их сколько всяких. Тут торгуют фламандцы, там басурманские купцы. Недалече ряд сурожский, шёлковый, из него выплыла, как белая лебёдушка, статная боярыня Евдокия Холмская. Рыжая девка в летнике, поспешая за знатной женой великокняжеского воеводы, волокла большую корзину с уложенными в ней отрезами. Кроме сына единственного, у боярыни Евдокии других детей не было, и это утешило Сабурову. А будь у такой красавицы, как Холмская, дочь, у наследника великого князя не было б нужды искать невесту по всей Руси.

Боярыня Сабурова сладко заулыбалась, продвинулась навстречу Холмской:

– Свет наш, княгинюшка Евдокия Фёдоровна, не иначе наряды решили пошить?

Холмская повела чернеющими, как смоль, глазами, обнажила в улыбке белые да ровные зубы. «Как жемчужины», – восхитилась про себя Сабурова.

– Не для себя стараюсь, боярыня, – не сказала, – пропела Холмская. – Братец мой привёз в Москву крестницу. Готовим девицу к смотринам у великого князя.

– Сколько ж их невест в Москву понаехало?! – с досадой вскричала Сабурова.

– Наслышана я, поутру матушке великой княгине докладывали: не менее полутора тысяч девиц. И родов разных, как знатных – боярских, так и из новых, тех, кого ко двору приветили за заслуги особые.

Сабурова торопливо перекрестилась:

– Видано ли в такой мешанине разглядеть невесту, достойную великокняжеского венца?

Холмская лишь вздохнула, поманила девку, зазевавшуюся на скомороха, что плясал с дудкой на пару с ряженым медведем, и отправилась к своему возку.

Боярыне Сабуровой стоило многого труда взять себя в руки. Желанные мечты, надежды всего рода, чтобы через Соломонию продвинуться к трону, растолкав локтями других, рушились в одночасье. Шла она по сурожскому ряду, не помнила себя, а очнулась, когда особо ретивый купец выскочил из-за своего прилавка и принялся махать перед её лицом огненно-красной материей. Шёлк горел и сверкал, привлекая к себе взор. «Слишком ярок, такой на ленты бы сгодился, – мелькнула в голове боярыни мысль, да тут же сменилась внезапно. – А ес-ли выйдет среди сотен девиц Соломония в ярком красном наряде, – не пройдёт тогда взгляд наследника мимо, зацепится, а там и разглядит красоту девичью!»

Сабурова деловито помяла материю, поглядела на свет, спросила неторопливо, с достоинством:

– Почём отдаёшь, купец?

Дни и ночи за работой, бесчисленные примерки пробежали быстрой чередой. Смотрины великокняжеские, по причине небывалого количества невест, растянулись надолго. Уже прошли первые три дня, а платье Соломонии всё не было готово. Словно злой рок стоял над боярской дочерью: то рассыпался жемчуг, старательно нанизанный узорами по рукавам и подолу, то нерадивая девка путала канитель для вышивания. А однажды утром к мрачной боярыне в светёлку вбежала простоволосая дочь, бросилась в ноги:

– Матушка, помоги, спаси меня! Не пойду я на смотрины, сон мне ныне плохой привиделся. Да и бабы в людской шепчутся, что не к добру платье моё не шьётся.

– На то они