Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

шагнул ближе, при виде этих глаз захотелось утешить, прижать к груди, на которой Гаухаршад могла бы выплакать своё горе. Но в шаге от госпожи остановился Булат-Ширин, руки, уже поднявшиеся навстречу женщине, медленно опустились назад. Ему не могло показаться, сквозь аромат амбры и цветочной пудры он явно почувствовал едкий запах лука.

Мурза требовательно заглянул в налившиеся слезами глаза женщины, но та поспешно приложила к ним расшитый шёлком платок и опустилась в кресло. Булат-Ширин усмехнулся, он разгадал старый трюк, к какому прибегла ханбика. Одна из его догадливых наложниц, пытаясь очернить в глазах мурзы более удачливую соперницу, извергала из своих глаз водопад слёз с помощью блюда с нарезанным сырым луком. Наложница прибавляла к своим слезам пару ловко сделанных царапин и бежала с жалобами к господину, пока Булат-Ширин не разоблачил искусную лгунью. Тот же трюк использовала высокородная ханбика, и мурзе оставалось решить одно, для чего Гаухаршад пыталась изобразить перед ним столь бурную скорбь по супругу, которому грозила смертельная опасность.

– Наш род постигло огромное горе, госпожа, – осторожно начал мурза. – Что же будет, если столь тяжкое обвинение ляжет пятном на вашего мужа и моего высокочтимого деда? Я знаю эмира, ханбика, он не мог написать подобного письма, находясь в здравом уме или же не затевая некой запутанной интриги.

Булат-Ширин помолчал, он наблюдал, с каким старанием Гаухаршад тёрла глаза, пытаясь выжать хотя бы слезинку. По напряжённой позе молодой женщины он видел: она с обострённым вниманием слушала его слова, но не желала отвечать. И мурза продолжил:

– Этой ночью ко мне спустился святой Хызр, и я ясно увидел, как это могло быть. – Гаухаршад настороженно приподняла голову. – Письмо, представленное главному хакиму и высокому дивану, могло быть подделкой. Кто-то искусный изобразил почерк личного писца улу-карачи, а к придуманным словам приложил выкраденную на время печать эмира. А после этого стоило только дождаться, когда улу-карачи пошлёт очередное письмо в Москву, чтобы при первом же удобном случае переменить его. Ретивые слуги повелителя по доносу настигли гонца, и поддельное письмо оказалось в руках судьи. Ловкий шаг, прекрасная ханбика, и я горю желанием узнать, задуман ли он вместе с нашим высокочтимым ханом или в том только ваша заслуга, Гаухаршад?!

Слёзы высохли на глазах ханской дочери, словно ветер дохнул ей в лицо. Она не могла скрыть своего изумления. Булат-Ширин шаг за шагом разгадал всё, совершённое ею, а может, за его словами крылось нечто более страшное. Гаухаршад испугалась внезапно возникшего подозрения: «А не продались ли мурзе мои добровольные помощники, с кем я сумела так ловко подделать и подменить письмо улу-карачи Кель-Ахмеда? Или этой ночью Булат-Ширин пытками выведал эту тайну у моих верных слуг? Я была неосторожна и не оградила своих людей от возможного похищения!»

Она медленно поднялась на ноги, сумев изобразить негодование. Чёрные брови её окончательно сошлись на переносице, превратились в единую линию:

– Как вы смеете, мурза, обвинять меня в столь страшном преступлении?!

– О том мне поведал святой Хызр, или он солгал мне?

– Вы ударились в большую учёность, мурза, – с презрением проговорила ханбика, – начитались книг, от которых пострадала ясность вашего ума! Всё, что вы домыслили, – больной плод вашего воображения. А может, эту ночь вы провели, выкуривая кальян с опиумом? Подобное случается с несчастными, путающими ночь с днём, а солнце с луной!

Булат-Ширин невольно рассмеялся, ему нравилось, с каким остервенением защищалась ханбика. Теперь он был почти уверен, что Гаухаршад приложила свою руку к свержению деда, но доказательств у него не было. Поняла это и Гаухаршад. Она незаметно перевела дух и решила, что как только выйдет из этой комнаты, прикажет уничтожить всех свидетелей, помогавших ей совершить подлог. Ей следовало сделать это до того, пока ширинский мурза догадается перехватить искусного невольника, который научился подделывать почерк личного писца Кель-Ахмеда. Не забыть бы и про алчного десятника, за щедрую плату подменившего письмо, и про прислужницу, которая готовила маковый отвар для эмира, когда Гаухаршад сняла с пальца мужа перстень с печатью.

– Мне больше не о чем говорить с вами, мурза! – Ханбика с оскорблённым видом вскинула голову и направилась к дверям, ведущим на женскую половину. Но Булат-Ширин решительно преградил ей путь. Он уже не смеялся, и в его глазах вспыхивали искры едва сдерживаемой ярости:

– Пусть будет так, госпожа, вы не слышали моих речей, а я не произносил их. Но в ваших силах остановить это безумие. Пусть появится некто, утверждающий, что подложное письмо было сочинено воеводами урусов или является последней стрелой, какую успел выпустить из своего колчана свергнутый хан Абдул-Латыф. Народ поверит любой сказке, какую придумаете вы!

Гаухаршад зло расхохоталась:

– Как вы неразумны и недальновидны, мурза! Я не могу понять ни ваших речей, ни мыслей, спутанных, как конский волос в моей камче. Чего же вы желаете больше всего: спасти честь рода или вновь возвысить вашего деда?!

Булат-Ширин упрямо мотнул головой. Как ему хотелось тряхнуть женщину за плечи, увидеть хоть на мгновение страх в этих насмешливых глазах. Он не знал почему, но ему вдруг захотелось сказать правду, упрятанную далеко в его сознании:

– Деду слишком рано покидать пост улу-карачи. Я ещё молод, а мой отец недостоин этой высокой должности.

– Мне жаль, дорогой мурза, – вкрадчиво протянула Гаухаршад, – но эмир Кель-Ахмед не сможет вернуться на пост улу-карачи. Его возвращение подпишет смертный приговор многим верноподданным нашего ханства. А вам придётся смириться и дожидаться своего часа. Я слышала, ваш отец не только слаб умом, но и здоровьем. Молитесь, мой дорогой Булат-Ширин, и Аллах не оставит вас!

Она толкнула створки дверей и растворилась в полумраке коридора, а мурза в задумчивости опустил голову. В словах ханбики он нашёл спасительное зерно, так долго ускользавшее от него. Его отец не мог быть сильным улу-карачи, а после государственной деятельности столь неудачного главы правительства народ увидит нового, не менее блистательного, чем его дед – эмира Кель-Ахмеда. В то же время добейся он поста главы дивана сразу после смерти Кель-Ахмеда, многие найдут его решения незрелыми и назовут их неразумными порывами молодости. Ему трудно будет соперничать с мудрыми государственными деяниями деда и так же легко взлететь на трон славы и могущества после правления отца. Всё, что свершалось сейчас в казанской столице, не было ли предопределением Аллаха, не происходило ли по Его высшей воле?[62]

К середине лета высоким решением дивана улу-карачи Кель-Ахмед был приговорён к смерти за измену ханству, которому он служил долгие годы. Эмир, сделавшийся в зиндане глубоким стариком, нашёл