Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

class="p1">Новый повелитель традиционно подтверждал право казанских вельмож быть превыше ясачного населения, сгибавшегося под тяжестью налогов[60]. Получить тарханный ярлык казанские беки и мурзы спешили ко двору целыми семьями. Оттого везли, не скупясь, к подножью ханского трона подарки богатые, которые поражали своей роскошью, внушали восхищение. Каждый пытался перещеголять соперника, желал приглянуться хану, приблизиться к недоступным ранее высотам, получив новые земли или доходные должности в даружных центрах, а то и при дворе самого господина.

Мухаммад-Эмин, заслышав призывный голос муэдзина, отошёл от окна. Прислужник внёс серебряный кувшин с тёплой водой, полил на руки повелителя, совершившего ритуальное омовение. В нише, обращённой в сторону Кыблы, слуга расстелил молитвенный коврик и неслышно покинул комнату, оставив господина наедине с Аллахом. Мухаммад-Эмин, отрешившись от земной суеты, молился, а вместе с ним молилась и вся Казань. Под высокими сводами белокаменных мечетей слаженный гул молитв уносился к Тому Великому, Кому предназначались слова правоверных. Простые горожане, купцы и ремесленники совершали намаз там, где их застал час благочестивой молитвы: в домах, своих мастерских, в базарных нишах, где расположились их лавчонки. Молились все: и стар, и млад, и господин, и невольник, и возносилась молитва к светлым небесам в надежде на благополучие и счастливую долю, каковой мог вознаградить Всевышний особо любимых рабов своих. И велики были их надежды, как и велика вера тайной беседы человека со Всемогущим Господом.

Вечером Тронный зал ханского дворца заблистал во всём своём великолепии. Вдоль расписных стен выставили высокие светильники. Их посеребрённые бока, украшенные тонкой затейливой резьбой и искусной чеканкой, отсвечивали языки пляшущего огня. Светильники источали благоуханный аромат, лёгкой волной расходившийся по огромному залу, он дразнил человеческое обоняние тёплым, сладковатым духом своим, ободрял и настраивал на радостное общение. Музыканты, укрытые за муслиновыми занавесями, играли мелодии, создававшие атмосферу праздника и предвкушения грандиозного, феерического зрелища.

Придворные уже размещались по обеим сторонам дорогого ковра, по которому должен был проследовать их новый властелин. Среди гостей мелькали богатые купцы, чьё благополучие и процветание во многом зависело от деятельности нового господина. Казанские вельможи, прибывшие с дарами, волновались, время от времени поглядывали на двери, ведущие к галереям, где ожидали выхода их принаряженные невольники. На слуг была возложена ответственная миссия: внести в нужный момент и представить взору великого господина тщательно подготовленный подарок. Приехавшие из дальних даруг перешёптывались с придворными, уже успевшими изучить вкусы нового повелителя. Кто-то при этой беседе с досадой хлопал себя по бокам, а кто-то горделиво возносил голову. Вскоре перед взором взволнованных вельмож явился управитель дворца, объявивший о приближении хана. Все склонили спины, стараясь проявить перед новым господином высокую степень почтительности, уважения и преклонения.

Мухаммад-Эмин шёл, не глядя по сторонам. Его одежды сияли драгоценными камнями. Ханский убор поражал крупным рубином, издавна считавшимся на Востоке царём всех камней. Вслед за ханом прошли жёны, шелестя дорогими шелками. Лишь когда повелитель и ханши устроились на богатых тронах, казанские вельможи разогнули спины. Мухаммад-Эмин восседал на широком, позолоченном сидении под парчовым балдахином, и два чёрных мальчика-невольника овевали господина опахалами из пышных, белоснежных перьев. Знатные гости хана, из тех, кто никогда ещё не видел лика нового правителя, отмечали, что Мухаммад-Эмин обладал внешностью более приятной, чем его брат – свергнутый хан Абдул-Латыф. Он имел кожу тёплого, смуглого оттенка, прямые строгие черты лица и тёмно-синие глаза, красоту и яркий цвет их оттеняли густые чёрные брови и бородка, окаймлявшая твёрдый очерк подбородка.

Казанский господин кивнул дворцовому распорядителю, и тот вышел на середину залы. Началась церемония представления повелителю знатных семейств ханства, а вместе с тем и вручение даров. Торжественное, красивое действо продолжалось несколько часов. Хану дарили статных коней, двугорбых верблюдов, рабов, искусных в редком ремесле, и красивых рабынь. Следом являлись невольники, несущие рулоны дорогих тканей. Они разворачивали их, демонстрировали повелителю блеск и великолепие парчи, яркость и цветистость шёлка. Некоторое оживление вызвали экзотические птицы и животные для зимнего сада, преподнесённые новому господину. Вносили китайские лаковые шкатулки с дорогими ожерельями, браслетами и перстнями; драгоценные кубки, наполненные золотыми монетами и самоцветами; серебряные кувшины и изящные списки Корана в чеканных футлярах, украшенных сапфирами, изумрудами и жемчугами. Особое внимание уделяли оружию: огнестрельным пищалям с серебряным ложем; острым кинжалам и саблям с рукоятками и ножнами, усыпанными россыпью самоцветов. Кто-то подарил вазу, наполненную благоуханной амброй, кто-то ларец из слоновой кости, полный луковок тюльпана, которые ценились наравне с дорогими жемчужинами.

Вторая жена хана – Урбет не могла оторвать взгляда от блестящего великолепия даров. Она провела много лет в безвестности и нищете. Первые месяцы её уделом был каменный мешок тюрьмы, и лишь после, с высочайшего позволения князя Ивана, обеим жёнам Ильгама отвели небольшой дом на окраине Вологды. Изредка им дозволялось видеться с супругом, но эти встречи наполняли их души безысходной печалью и болью. Ханбикеч, всегда отличавшаяся хрупкостью, умерла во вторую зиму их плена, а через несколько лет угас и сам хан Ильгам. Тогда Урбет повезли в Москву. Но, замкнувшись в своей вере, она не принимала ни одежд, ни даже пищи из рук неверных. Накормить её могла лишь старая прислужница-татарка, она, единственная, и осталась у гордой ханум. Урбет молилась неустанно, и вскоре Всевышний услышал её.

Тот день, когда ненавистный князь урусов бросил её как кость Мухаммад-Эмину, возродил былую Урбет. Внешне она оставалась всё той же пленницей с голодным блеском глаз, исхудавшая и истомлённая долгими годами заточения, но в душе-то была уже прежняя казанская ханум с неизбывной ненавистью к своим мучителям, с жаждой мести, горевшей в сердце. Месяц жизни в гареме вскоре вернул ей округлость форм и нежность кожи. Её спутанные волосы вновь засверкали блеском воронова крыла, а глаза научились излучать не только ненависть. Она намеревалась пленить нового мужа, чтобы возвыситься до тех высот, на каких когда-то была. Роль второй жены казалась ей унизительной, и бывшая ханум мечтала в ближайшее же время упрочить своё положение. Сейчас, глядя на богатые дары, с восточной учтивостью подносимые повелителю, Урбет видела себя владелицей половины этих изящных вещей. Она уже не брала в счёт соперницу, сидевшую неподалёку от неё, и не замечала внимательного взгляда Фатимы, которая оценивала младшую хатун.

А ханом Мухаммад-Эмином владели иные мысли. Богатство даров не трогало сердца. Его бесстрастный взор скользил по лицам вельмож, рассыпавшимся в учтивых речах и цветистых пожеланиях. Он искал среди них будущих друзей и недругов. Он перебирал все их достоинства и недостатки и, словно подгнившие груши или хороший, сочный товар, перебрасывал в корзины своих мыслей. Уже завтра