Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

– Всё верно, великий князь, – отвечал с неуверенностью Мухаммад-Эмин.

Московский государь усмехнулся:

– И в свите твоей, я наслышан, мулла имеется.

Мухаммад-Эмин почувствовал, как заныл от напряжения затылок, и холодный пот потёк струйкой по виску.

– Вы, господин великий князь, вере моей препятствий не чинили. И люди мои смиренно возносят молитвы к престолу Аллаха, как же без муллы?

– Я не ставлю веру в вину тебе, сын. Об ином речи наши. Избавь меня и двор мой от ноши непосильной, забери в Казань вдову брата своего сводного Али. – Он подтолкнул женщину к Мухаммад-Эмину. – А коли дело сладится, пусть ваш мулла и соединит вас в браке. Покрывало-то отверни, взгляни на бабу, нравится али нет?

Мухаммад-Эмин ослушаться не посмел, дёрнул покрывало. Открылось лицо смуглое и исхудавшее с чёрными ввалившимися глазами. Да и платье – не платье, а отрепья.

– Ты не смотри, что так одета, – с досадой молвил старый князь. – Не желает баба менять своих одежд, сколько ей боярских нарядов предлагали, от всего отказывается. Упряма и зла, как чёрт из преисподней, прости меня Господи! – Иван III привычно перекрестился. – Как муж её помер в вологодской тюрьме, совсем с ней сладу не стало.

При упоминании о знатном пленнике, бывшим сводным братом ему, Мухаммад-Эмин вздрогнул. Подумал о том, что место покойного хана Ильгама в Московии ныне занял родной брат, кровь какой ближе и не бывает. И словно подуло могильным холодом от этой мысли, заболело, заныло сердце. Хотелось спросить об Абдул-Латыфе, об участи его, но не посмел. Пока не остались позади границы Московского княжества, он и сам в руках Ивана III, а вдруг не понравится великому князю сердобольность его.

– Берёшь новую жену?! – нетерпеливо спрашивал великий князь, не понимая, отчего так долго молчит Мухаммад-Эмин.

Глаза женщины умоляюще уставились на хана. Истинный мусульманин, мог ли он отказать правоверной? Подумал, что и в Казани его добропорядочный шаг воспримут как дело, угодное Аллаху.

– Беру, – кивнул он неспешно и опустил покрывало, только бы не видеть почерневшего, измученного лица женщины. Но всё же спросил тихо: – Как зовут тебя?

– Урбет, – еле слышно выдохнула она.

Он успокаивающе погладил её дрожащую руку:

– Сейчас же велю достопочтенному хазрату Сабиту подготовиться к никаху.

Женщина поспешно опустилась на колени, приникла к его сапогам. Молодой хан смутился, видя внимательный взгляд московского князя, помог пленнице подняться и мягко произнёс:

– Иди же, Урбет, готовься к священному обряду.

Он поспешил закончить это дело, вызвал прислужниц Фатимы, и те увели женщину. А как совершили никах, Мухаммад-Эмин позабыл о своём приобретении.

На следующий день ханский поезд, который растянулся по заснеженной дороге десятками возов и крытых повозок, в сопровождении двух сотен всадников направился к казанской границе. К началу весны, успев до разливов рек и озёр, казанский хан благополучно прибыл в свою столицу.

Казань, как беспечное дитя, радуясь, встречала очередного повелителя. Казанцы когда-то проявили полное равнодушие к его судьбе, ныне Мухаммад-Эмин был вновь на вершине власти и могущества, и эмир Кель-Ахмед радушно улыбался молодому господину. Казалось, он не помнил, что сам в своё время приложил руку к изгнанию хана. Удивился Мухаммад-Эмин и когда из пышной свиты улу-карачи вывел за руку молодую женщину с царской осанкой.

– Дозвольте склониться к вашим ногам, брат мой, – с лукавой улыбкой на губах молвила ханбика.

Мухаммад-Эмин, видевший свою сестру лишь в младенческом возрасте, был немало поражён.

– Гаухаршад?! Ты ли это, любимая сестра моя? – Он обнял её с пылом брата, заглянув в смеющиеся глаза.

Когда-то Гаухаршад писала Мухаммад-Эмину длинные письма из Крыма. Ему нравились смелые суждения этой девочки, она была совсем не глупа, его маленькая сестра. Теперь она была здесь, рядом. Одно смущало и омрачало его радость: Гаухаршад стала женой злейшего врага – улу-карачи Кель-Ахмеда. И хоть ныне, по большому счёту, и ему, эмиру ширинскому, был обязан Мухаммад-Эмин своим возвышением, но не мог он позабыть ни своей ссылки, ни заточения младшего брата. Однако хан нашёл силы улыбнуться главе дивана, растянул непослушные губы до боли в сведённых скулах так, что обнажились крепкие белые зубы:

– Я счастлив видеть вас, моя сестра, и вас, высокопоставленный эмир Кель-Ахмед!

«Придёт моё время, – думал он привычно. – Надо только взойти на трон и найти сторонников делу своему, а там берегись, разрушитель ханского рода! Никогда не бывать Ширинам превыше рода великого Улу-Мухаммада!»

Глава 2

Весна пришла в Казань разливами рек и озёр. Небывалое половодье заполнило ручьями тесные казанские улочки, по дну глубоких оврагов с шумом горных потоков неслась быстрая вода. Сошли рыхлые шапки снега с приземистых слободских домов, обнажив сырые проплешины крыш. Над ещё голыми ветвями деревьев с громким гомоном летали птицы. Готовясь вить свои гнёзда, они деловито таскали короткие веточки, солому и старое, прошлогоднее сено. Животные, почуяв запахи пробуждавшейся земли, шумно вдыхали их чуткими ноздрями.

Мухаммад-Эмин не отходил от окна. Пробуждение природы нашло отклик и в его душе. Хан потянулся до хруста в плечах, ощущая в себе силу великую, проснувшуюся, – силу, способную свернуть непреодолимые преграды. Этот месяц в Казани не прошёл даром. Многие сомнения, ещё мучавшие его в Кашире и Москве, окончательно оставили правителя, ступившего уверенной ногой на ступени трона. Он не желал более допускать ошибок. Он знал, как должен упрочить своё положение, и неотвратимые перемены, ожидавшие огромный корабль ханства, не пугали Мухаммад-Эмина.

Сторонников его делу находилось немало, но повелитель был осторожен. Даже хитрецы, опытные в дворцовых интригах, не могли догадаться об истинных думах Мухаммад-Эмина. За семь лет изгнания молодой хан переменился разительно. С каким достоинством взошёл он ныне на трон страны, однажды с равнодушием взиравшей на его изгнание! Только вчера прошла торжественная церемония провозглашения его ханом Земли Казанской. Половодье задержало приезд многих вельмож, и некоторые из них до сих пор прибывали в столицу, спешили на торжественные пиршества.

В этот вечер повелитель ожидал от своих подданных не только заверений в их верности, но и богатые дары. В ответ в ханской канцелярии трудились десятки писцов-каллиграфов, выписывали со всем старанием ярлыки. А в ярлыках, как и при прежних ханах, как велось от Улу-Мухаммада в Казанской Земле, и велось сотни лет в Золотой Орде, знатнейшим вельможам, и детям их – мурзам, подтверждалось право их тарханное.

«Эмирам, хакимам, саидам, вакилам, садовым и базарным надзирателям, таможникам и туткаулам… Эти семь человек, пришедши к нам, били челом, что они были тарханами прежних ханов, и мы, вновь пожаловав упомянутых лиц… сделали суркал тарханом…»[59]