Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Все вокруг оживлённо загомонили, рассказывали о своих победах и показывали руками размеры сражённых ими кабанов. А мороз крепчал, и от промокших в поту и крови одежд шёл густой пар.

– Пора возвращаться в резиденцию, – коротко приказал хан. – Нас всех ждёт баня и обильный дастархан, мы заслужили это!

Баня охотничьей резиденции повелителя мало напоминала роскошные каменные помещения, устроенные для этих целей в казанских дворцах. Но жарко натопленная комната с обилием горячей воды показалась истинным раем для уставших после долгой охоты мужчин. Проворные прислужники, устроив молодых вельмож на тёплых лежанках, массировали расслабленные их тела. Подогретая вода текла струями из больших кумганов, даруя необыкновенное блаженство.

Из бани отправились на полуденную молитву. Алпауты отгородились от всего мира молитвенными ковриками и оборотили умиротворённые лица в сторону священной Кыблы, совершая традиционные ракаты[57]. После молитвы сошлись в зале, где их ожидали расставленные на ковре блюда с многочисленными яствами и кувшины с напитками. Но на расшитых шёлком подушках, ожидавших их, охотники рассесться не успели. Створки дверей распахнулись резко и неожиданно, нарушая строгий ритуал. В один миг зала наполнилась ширинскими казаками и русскими ратниками с длинными, топорщащимися лопатой бородами.

Вельмож оттеснили, освободили проход к повелителю. Абдул-Латыф медленно поднялся с места, тёплый халат его из тонкой кашгарской шерсти упал с плеч. Молодой хан так и остался в атласном кулмэке, когда по властному знаку улу-карачи его потащили к выходу. У дверей Абдул-Латыф упёрся ногами, упрямо изогнув шею, с ненавистью взглянул в непроницаемое лицо Кель-Ахмеда:

– Так вы ещё живы, старый волк?!

– Если я и старый волк, – с усмешкой отвечал улу-карачи, – то зубы мои пока крепки, и ими я могу ухватить даже такую добычу, как казанский хан!

– Берегитесь же, эмир, – прохрипел Абдул-Латыф, – как бы вам не пришлось сломать зубы об очередного повелителя!

Створки дверей охнули, распахиваясь, и захлопнулись за последними воинами, покинувшими залу. Недоумевающие вельможи только тогда осмелились зашевелиться. Они старались не глядеть в глаза друг другу, заторопились к своим нукерам и коням. Мурзы глухими голосами отдавали приказы и спешили покинуть резиденцию свергнутого повелителя. В сердце каждого из них липкой жабой вкрадывался страх: «Как бы не вспомнили обо мне, не всплыли бы в памяти недругов мои восторженные слова о хане, мои бесчисленные восхваления!»

Заканчивался 907 год хиджры[58].

Часть III

Глава 1

Вернувшись из Москвы, Мухаммад-Эмин прожил в Кашире ещё полгода. Размеренная жизнь провинции способствовала состоянию ожидания, в каком находились царственные супруги. Фатима-ханум писала длинные письма в Ногаи. Но до поры до времени свитки эти укладывались в резной сундучок из рыбьего зуба. Драгоценный ларец надёжно охранял чаяния молодой женщины. Здесь таились мысли о воле, горячее желание вырваться на просторы Казанского ханства, окунуться вновь в жизнь большого мусульманского города, ощутить себя могущественной повелительницей.

В эту суровую зиму юрт, которым правил отец Фатимы, откочевал к тёплым пастбищам. По слухам, и сам великий беклярибек отправился к берегам Каспия, покинув дворец в Сарайчике. Фатима писала письма про запас, чтобы с первыми же вестниками весны отправить их к подножию трона ногайского правителя. Отец однажды уже исполнил её просьбу и направил могучие силы воинственной орды на берега Итиля, но тогда неудачи сопутствовали грозному ногайскому войску. Она знала взрывной, неуступчивый характер отца. Беклярибек Муса был одним из первых правителей независимой Ногайской Орды, который покушался на власть свободолюбивых мурзабеков. В его притязаниях на безраздельную власть в Степи мог помочь крепкий, дружественный союз с соседней страной. А для того он должен был вернуть на казанский трон зятя – хана Мухаммад-Эмина, который прозябал под рукой стареющего московского правителя. Фатима предчувствовала: отец лелеял в мыслях новый поход на казанские земли, а её письма могли подтолкнуть его к действию.

Но нежданные, радостные вести обрушились на голову супругов гораздо раньше весны. В один из вечеров, когда метель закручивала снежные вихри и наметала у заборов высокие сугробы, к дому каширского наместника подъехал гонец. Весь в снегу, он ввалился в горницу, пал на колени и протянул Мухаммад-Эмину кожаный мешочек с грамотой.

– От батюшки великого князя Московского к Эмину Каширскому, – простуженно прохрипел гонец.

Мухаммад-Эмин укрылся с известием в опочивальне. Туда попросил принести огня. Кожаный мешочек лежал на дубовой столешнице, и взгляд хана так и тянулся к нему. Дьяк-толмач прибежал через час, – хмельной, с заледенелой на ветру бородой. Мухаммад-Эмин взглянул на него осуждающе, но выговаривать не стал, лишь сунул послание московского правителя в руки толмача:

– Читай!

От каждого переведённого дьяком слова хан вздрагивал, как от удара, тело трясло мелкой дрожью нетерпения. Так и хотелось вырвать жёсткий лист у пьяного грамотея, да только не разобрал бы ни одной буквы в хитросплетениях славянской вязи. Но вскоре толмач управился со своим делом, перечитал грамоту уже быстро и споро, проливая на душу Мухаммад-Эмина целебный бальзам:

– Отписывает вам великий государь, что брат ваш Абдул, управлявший волей великого князя ханством Казанским, был пойман на лжи и предательстве и ныне препровождён в заточение на Белоозеро. Государь приказывает вам явиться в Москву за высочайшим благословением его, а оттуда проследовать на ханство, как того пожелала вся Земля Казанская.

Мухаммад-Эмин перехватил грамоту, подложил её ближе к свече, старательно вглядывался в непонятные буквы.

– Всё верно перевёл? – спросил осевшим голосом.

– Да, всё слово в слово, как великим князем писано.

Ещё не веря в счастье своё, Мухаммад-Эмин непослушной рукой вынул монету, бросил дьяку:

– Ступай, толмач, оставь меня одного.

А как только за урусом захлопнулась дверь, хан пал на колени. Час молитвы ещё не настал, но Мухаммад-Эмин готов был молиться всю ночь. И в молитвах своих смиренных и благодарственных он поминал не только своё нежданное возвышение, но и участь брата незавидную. Не желал Мухаммад-Эмин для него такого тяжкого наказания, в том мог поклясться перед Всевышним, но злой рок распорядился по-своему: даровал одному брату высокое звание и ханство, а другому – каменную келью северной тюрьмы.

В столице великокняжеской царственные супруги пробыли недолго. Великий князь привёл Мухаммад-Эмина к клятве о верности и союзе с Московией да благословил на долгое правление. За день до отъезда вывел к молодому хану женщину, закутанную в покрывало.

– Наслышан я, по законам вашим мужчина берёт в жёны вдову покойного брата. Верно ли это, наречённый сын мой Эмин?

Мухаммад-Эмин с удивлением взирал на дрожавшую женскую фигурку и, не зная, чего ждёт от него московский господин,