Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Хан Абдул-Латыф не предвидел столь очевидного предательства в стане близких сторонников и день ото дня становился уверенней. Голос повелителя на заседаниях дивана звучал громко и напористо, всё чаще Кель-Ахмед замечал опасный блеск во взгляде Абдул-Латыфа. А пока сторонники молодого хана копили силу и проводили ночи в мечтаниях о безраздельной власти, без внешнего влияния могучей русской державы, улу-карачи был наготове. Его уверенная рука не отпускала рукоять меча, готовая обрушить карающий клинок на отступников, которые пожелали нарушить планы эмира.

И, похоже, час, призывающий Кель-Ахмеда к действию, настал. Сегодня Кара-Тимер сообщил о тайных посланиях, отправленных ханом Абдул-Латыфом к беклярибеку Мусе и ногайским мурзабекам. Абдул-Латыф призывал ногайцев заключить союз с Казанским ханством и обратить свой гнев на неверных московитов. Сейчас, когда ногайцы могли откликнуться на горячий призыв казанского хана, ширинский эмир опасался потерять своё прежнее влияние и могущество.

Кель-Ахмед отпустил мурзу и в задумчивости покрутил в руках чернильницу. Он думал о том, что напишет московскому господину и в каких выражениях. Какие слова должны были родиться на бумаге, чтобы заставить великого князя Ивана свергнуть Абдул-Латыфа с казанского трона? Увы, за спиной спесивого молодца, возомнившего себя настоящим правителем, стояли крымцы. С ними стареющий князь едва ли пожелает порушить мирные отношения. Кель-Ахмед решительно отставил чернильницу в сторону. «Нет! Ехать надо самому, – решил он. – Там, глядя в глаза московского князя, я смогу убедить его в измене и коварстве Абдул-Латыфа, а на трон попрошу Мухаммад-Эмина. Этот однажды свергнутый хан должен был научиться уму-разуму в своей вынужденной ссылке».

Кель-Ахмед расправил плечи и вышел из-за стола, он снова чувствовал себя бодрым и полным сил. Ширинский эмир не ощущал груза своих лет, увлекающая борьба за власть вновь звала его в поход. Кель-Ахмед хлопнул в ладоши, призывая слуг и нукеров. Он отдал распоряжение готовить его к отъезду и в самом лучшем расположении духа отправился встречать любимого внука Булат-Ширина, который сообщил письмом о своём вечернем визите. В этот вечер мурза преподнёс ханбике роскошный дар – горностаевый плащ, предмет её страстного вожделения. Восторг в глазах Гаухаршад стал ему наградой, и ещё больше порадовался бы Булат-Ширин, узнай он, как часто будет вспоминать его гордая ханбика, укутываясь в мягкий мех.

Она и следующим утром, выйдя проводить супруга в дальнюю дорогу, словно ощущала себя в объятьях Булат-Ширина, так кружил голову издаваемый плащом аромат сандала и фиалкового корня, столь любимый мурзой. Гаухаршад почти не слышала указаний, которые давал Кель-Ахмед перед отъездом. Голову осаждали фривольные мысли, и окажись в то утро похитивший её покой мурза в доме своего могущественного деда, он добился бы многого. Лишь улу-карачи, занятый своими интригами, ничего не замечал, он спешил к порогу московского господина с доносом.

В Москве всё сложилось, как было задумано Кель-Ахмедом. Вскоре он мчался обратно в столицу Казанского ханства, и на руках его был указ Ивана III об аресте хана Абдул-Латыфа. Казанского вельможу сопровождали московские князья Ноздреватый и Телешов, которым великий князь приказал привезти опального повелителя в Москву. Ширинский эмир, заручившийся поддержкой московского князя, послал вперёд себя огланов с указом собирать верных людей для дворцового переворота. Кель-Ахмед опасался, что Абдул-Латыф прознает о планах главы дивана и сумеет поднять своих сторонников.

Но Казань встретила эмира покоем и зимней безмятежностью. Хан, как и прежде, управлял своим уделом и находился в полной уверенности, что возврата к временам безраздельного правления Кель-Ахмеда не будет. А пришла эта уверенность с подачи ханбики.

Абдул-Латыф посылал гонцов, призывая улу-карачи на заседания дивана, но опечаленная Гаухаршад неизменно отвечала:

– Мой муж болен, да смилостивится над ним Всевышний. На днях его увезли в поместье, где улу-карачи готовится предстать перед очами Вечного Господина нашего, Того, который не умирает!

Гонцы возвращались к повелителю, сообщали вести о внезапной болезни Кель-Ахмеда и о том, что могущественного эмира готовится навестить Джебраил. Абдул-Латыф выслушивал посланников и не мог скрыть вздоха облегчения. Его не удивляло, что старик так внезапно слёг. «Все мы во власти Аллаха, – думал хан, с уверенностью, простительной лишь для молодых, не ведающих дыхания смерти. – Кель-Ахмед одряхлел. И хотя ещё вчера он с азартом скакал во главе своих нукеров, сегодня его удел – постель больного, умирающего старика». Как казалось Абдул-Латыфу, опасный соперник сходил с круга борьбы по провидению Всевышнего, и в этом повелитель видел указующий перст судьбы. Мог ли он подумать, что в это зимнее утро «указующий перст судьбы» ворвался в ворота Казани, и его смертельное жало уже нацелилось на правителя, пребывающего в беспечном состоянии духа.

А хан Абдул-Латыф с утра наслаждался охотой. Он скакал на горячем жеребце, нагоняя стаю диких кабанов. Крупные свирепые животные неслись по рыхлому снегу, таранили мощным телом высокие сугробы. Матёрые самцы порой меняли направление, неожиданно нападали на всадников, преследующих их. В охотничьем азарте повелитель выпустил все стрелы, но только одна нагнала крупного кабана, впилась в его ощетинившийся загривок. Абдул-Латыф закричал в порыве дикой, первобытной радости, крик его слился со свирепым визгом животного. Секач кинулся на ханского жеребца, и лишь рукой опытного всадника Абдул-Латыф сумел удержать рванувшегося от страха жеребца. Хан выхватил короткое, массивное копьё. Маленькие красные глазки свирепо уставились на него, кабан пошёл в новую атаку на Абдул-Латыфа, но мужчина успел метнуть оружие. Удар копья остановил стремительный бег секача. Зверь взметнул снег, словно пытался удержать убегавшую из-под острых копыт землю, захрипел и медленно завалился на бок, орошая истоптанное пространство тёмной кровью.

Тяжело дыша, Абдул-Латыф спрыгнул с коня. Он слышал тревожные крики нукеров, наконец сумевших нагнать своего повелителя, донеслись до него и восторженные восклицания при виде поверженного кабана. А молодой хан безмолвно наблюдал за испускавшим дух мощным зверем. «Должно быть, так же сейчас отходит в мир иной могущественный Кель-Ахмед», – подумал он с неожиданной мстительностью.

– Каков вепрь! – послышался дружелюбный голос мурзы Булат-Ширина. – Наверно, в царстве лесов и болот он был падишахом всех кабанов!

Охотники согласно загалдели, прибавляя к лестным словам ширинского мурзы свои слова восхищения доблестью и удачей повелителя. Абдул-Латыф обнял Булат-Ширина за плечи. Молодой мурза всегда нравился ему, а в последнее время он не давал ему скучать, придумывал для повелителя новые забавы и развлечения. Заметив, что одежда и даже лицо мурзы забрызганы кровью, Абдул-Латыф довольно засмеялся:

– Я вижу вы, дорогой мурза, тоже сцепились с вепрем не на жизнь, а на смерть!

– Мой кабан был лишь внуком вашего зверя, – скромно отвечал Булат-Ширин. –