Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

Мухаммад-Эмин вскинул голову, улыбнулся московскому господину:

– Живя под сенью ваших милостей и благодеяний, могу ли я гневить Всевышнего и желать иной участи! Мой дом полон добра, стол ломится от яств, и родной отец не смог бы дать большего, великий князь! О том сообщаю в каждом письме в Крым своей высокородной матери и крымскому хану Менгли-Гирею.

У старика дрогнули уголки рта и расплылись в довольной улыбке: к лести в последние годы он стал особенно чувствителен. И слова Мухаммад-Эмина о Крыме, удачно вставленные в речь, ещё больше расположили князя Ивана к пасынку хана Менгли. Крымско-московский союз, имевший за своей спиной двадцать лет крепкой дружбы, подобно дереву, взращённому с любовью, питался услугами и дарами, которыми удостаивали друг друга великий князь Московский и крымский хан Менгли-Гирей. Благодарные письма Мухаммад-Эмина могли пасть живительными каплями на уже возделанную почву.

– А я тебя ожидал, сынок, – проникновенно промолвил Иван III. – Есть надобность в твоей воинской доблести. Великий князь Литовский оскорбил нашу семью и саму веру православную. Нарушил он клятву, что давал мне и великой княгине Софье Фоминишне, когда просил в жёны кровинушку нашу – дочь Елену. Изувер не позволяет Елене жить в Вильно в православии, а к тому ещё взялся покушаться на земли мои. Вскоре ожидается битва горячая, вот тебя и отправлю во главе войск моих наказать Александра![55]

Мухаммад-Эмин склонился перед троном русского государя:

– Я весь в вашей воле, господин мой!

В эти мгновения молодой хан думал лишь о том, что послушанием своим и ратными подвигами заслужит ещё большую любовь Ивана III. А там уж не упустит того момента, когда казанцы пожелают свергнуть неразумного правителя Абдул-Латыфа, и тогда сам великий князь поднесёт ему Казань как щедрый дар.

Глава 17

Лето следующего года ворвалось в Казань новой бедой. Из Ногайской степи хлынули орды кочевников. Расчёт Мухаммад-Эмина сработал верно. Русские рати воевали с Александром Литовским, а вслед за литовцами грозился вмешаться в войну ливонский магистр Плеттенберг[56]. В сложившейся обстановке воеводы, которые проживали при дворе хана Абдул-Латыфа, не советовали обращаться за помощью к Москве.

– Отобьёмся с божьей помощью, – говорил князь Ряполовский. И его уверенность вскоре перешла к казанским вельможам.

А кочевая орда диким валом шла по южным землям ханства, грабила, жгла и крушила казанские аулы. В столице спешно сооружались укрепления, формировались новые отряды.

Абдул-Латыф воспрянул духом, впервые ему не отводилась роль пешки в чужой игре. Ныне он смело высказывал свои мысли на советах дивана, объезжал казаков, заражал их своей воинственностью и готовностью в любое время вести тысячи на врага. Однако осторожные карачи не советовали хану выступать за пределы столицы.

– Если вы оставите Казань без защиты, город может пасть под ударами ногайцев, – сердито выговаривал улу-карачи Кель-Ахмед.

Ему не нравилась та бурная деятельность, какую развил повелитель среди казанских воинов. Молодые казаки смотрели на него как на предводителя, да и многие пожилые склонялись на сторону смелого, полного воинской доблести Абдул-Латыфа. За любовью казаков к повелителю первый вельможа ханства увидел большую угрозу своему могуществу.

– Да, – гнусавым голосом вмешивался в разговор оглан Тимер, возглавлявший отряды ширинского эмира. – Орда поделилась на два крыла. Одну ведёт беклярибек Муса, другую – мурзабек Ямгурчи. Пока вы, великий хан, вступите в битву с одним крылом, другое обовьёт смертельной хваткой нашу столицу.

У Абдул-Латыфа заледенели от гнева скулы. Он сидел на своём троне, выпрямившись так, что ныла напряжённая, натянутая как струна спина.

– Кто ещё думает так же?

Большинство из членов дивана согласно закивали чалмами и тюрбанами, увенчивающими их седые, трусливые головы. Абдул-Латыфу хотелось выхватить драгоценную ханскую саблю и одним взмахом снять головы немощных стариков, как перезрелые тыквы. Но он сжал кулаки и принялся по одному сгибать и разгибать непослушные пальцы. Гнев вскоре испарился, но досада осталась.

– Хорошо, – согласился повелитель, выказывая своё уважение мнению знатнейших вельмож. – Но предлагаю упрятать в лесу за городом лучшие конные части.

Военачальники согласились с ним, заговорили шумно, перебивая друг друга, обсуждали, чьи отряды лучше подготовлены к засаде. Он не участвовал в их разговорах. Осторожным взглядом скользил по лицам царедворцев, думая о том, кого первого уберёт со своей дороги, на кого будет направлена вся ненависть, копившаяся долгие четыре года стеснённого правления. Они видели в нём неразумного мальчишку, каким можно было управлять и помыкать как угодно. Но вскоре настанет час его триумфа. Придёт час, когда хан скажет своё слово!

Вскоре ногайское войско встало под Казанью. Кочевники уже успели набрать немало добра по пути к столице, но богатые казанские предместья вдохновили их на новые подвиги. Окрестности грабились и выжигались в течение трёх недель. Ногайцы пытались взять штурмом и сам город, но крепкая оборона, неприступные стены и отважные вылазки казанцев, вкупе с конницей, нежданно налетавшей из лесов, вынудили беклярибека Мусу отступить. Ногайцы не продержались под стенами Казани и месяца, вернулись к своим границам. Но ещё до конца лета слышались отголоски их нападений на юге ханства, где разбойничали отдельные отряды, отбившиеся от основного войска. Из Казани пришлось отправить казаков, которые вскоре перебили беззастенчивых грабителей, и в стране снова воцарился мир.

Не было покоя только в душах могущественных эмиров и мурз. Не было мира и в душе молодого хана. Опасность, на мгновение сплотившая и врагов, и сторонников заговора, миновала, и заговорщики «восточной партии» с новой силой принялись копить силу для готовящегося переворота.

Наряду с заботами о вооружении гарнизона повелитель занялся укреплением столицы. Ногайская орда выжгла и порушила окрестности Казани. Люди бродили среди развалин, с трудом отыскивая остатки годами нажитого скарба. Но жизнь шла своим чередом: вскоре послышался на окраинах дружный перестук топоров, начали расти новые строения. А страх всё ещё таился в душах правоверных. В невесёлых разговорах спрашивали друг друга казанцы: «А если завтра придут под стены города сибирцы или московиты? Вновь всё порушат и пожгут! О Аллах Всемогущий, у кого искать защиты, кто заступится за рабов твоих?» Людское недовольство, смятение и страхи докатывались до трона великого хана.

На приём к Абдул-Латыфу пришли бухарцы. Бухарские купцы и ремесленники, основавшие своё поселение под стенами казанской крепости, пострадали более других торговых слобод. Принеся к трону повелителя дары, они смиренно просили дать людей для сооружения частокола и насыпного вала со рвами вокруг своего поселения. Хан Абдул-Латыф к просьбе единоверцев отнёсся с пониманием. По высочайшему повелению к Казани пригнали черемисов, которые принялись за земляные работы. Одновременно строились острожные стены. По задумке